Зато о многом другом часто спорили. Мне, например, запомнился жаркий наш спор о будущем наших сыновей-подростков. Я как-то рассказывала Татьяне Александровне о своих семейных сложностях и прибавила, что извлекла из них серьезные уроки: когда мой сын вырастет и женится, я сделаю все, чтобы полюбить невестку и чтобы она видела во мне вторую мать (дочки у меня тогда еще не было). Моя собеседница, выслушав меня, пришла в негодование и с пылом воскликнула: «А я ее уже заранее ненавижу!»
Самое любопытное, что впоследствии обе наши позиции оказались реализованы: я действительно полюбила и невестку, и зятя, и они ко мне привязаны, а Татьяна Александровна дважды разводила сына с женами и навсегда испортила отношения с ним. В старости она была очень одинока.
К счастью, поток трофейной литературы вскоре закончился, и нашу цензурную группу распустили.
Идеологические кампании
Из крупных политических кампаний, отметивших конец 40-х годов и так или иначе нас затронувших, я хорошо помню три: конечно, «борьбу с космополитизмом», юбилей Сталина в 1949 году и, наконец, выборы в Верховный Совет СССР в 1950 году — в организации их в нашем районе мне пришлось участвовать. Мы были лишь свидетелями происходившего тогда же первого разгрома биологической науки, нас это прямо не касалось, а о том, что и над физикой в то время нависла подобная же угроза и, не будь острой необходимости в атомном оружии, она была бы реализована, мы узнали много позже.
Вообше-то нас — ни меня, ни Павлика — не задела прямо и кампания по борьбе с космополитизмом. Его — по неприкосновенности в тот момент ядерной физики, меня — вследствие весьма своевоеменного, как оказалось, вступления в партию. Но пережили мы ее крайне тяжело. Как ни далеко зашло к этому времени наше разочарование в советской власти и всех партийных постулатах, мы все-таки не могли ожидать, что из-за столько лет пропагандировавшегося интернационализма на белый свет вылезет лицо звериного антисемита и вообще расиста.
Сначала мы даже не смогли в полной мере оценить происходящее. В нашем с мужем дружеском кругу сотрудников Института химфизи-ки (Паша Бутягин и его жена Марьяна Таврог, Лева Блюменфельд, Витя Гольданский и Мила, дочь Н.Н. Семенова, тогда еще невеста Вити, Юра Мошковский и его будущая жена Таня Антипина, еще кое-кто) было много евреев, но немало и русских. Мы были на несколько лет старше их всех, и, помню, так как тогда в этом круге было принято называть старших инициалами (Харитона называли ЮБ, Зельдовича — ЯБ), Павлика именовали тоже аббревиатурой — ДПА, что означало «Дорогой Павел Абрамович». Так вот, мы сначала удивлялись и позволяли себе саркастически острить по поводу новых явлений.
Потом стало не до смеха. В библиотеке нашей начали под разными предлогами освобождаться от евреев. Надо, впрочем, отдать справедливость Олишеву, постаравшемуся сохранить многих сотрудников, лишь сняв их с руководящих должностей, если они таковые занимали. Коммунистов эта чистка совсем не коснулась. Но пропагандистская работа по преодолению «космополитизма» шла с полным размахом. И в коллективе, разумеется, нашлось немало людей, которым происходящее было по вкусу. Словом, было тяжело, ожидали дальнейшего расширения ограничений и преследований по национальному признаку.
Той зимой у меня гостила моя ленинградская подруга Лида Анкудинова, приехавшая на какие-то курсы повышения квалификации (она работала в Ленинградском университете). И мы всерьез обсуждали, не следует ли поменять отцовскую фамилию ее дочки Лены на материнскую — с Гликман на Анкудинову. Это был первый случай, когда перед нами встал вопрос о национальной мимикрии. Впоследствии, когда расовые ограничения прочно вошли в арсенал советской власти, дети от смешанных браков неизменно становились русскими. Кажется, единственным известным мне исключением является дочка Натана Эйдель-мана Тамара.
В нашей семье «борьба с космополитизмом» серьезно затронула только моего брата Даню. Известный к тому времени музыкальный критик, профессор Московской консерватории, он был тесно связан с Шостаковичем, писал о нем книгу. Как и ряд его коллег-евреев, он еще в самом начале 1948 года был подвергнут шельмованию. Недавно назначенный председателем Комитета по делам искусств П.И. Лебедев даже обратился в ЦК, предлагая устроить «суд чести» над «проповедниками низкопоклонства перед разлагающейся западной буржуазной культурой», музыковедами, в числе которых одним из первых назывался Д.В. Житомирский. Вскоре уволили все руководство консерватории. Потерял работу и Даня. Но этим не кончилось. Назначенный руководителем Союза советских композиторов молодой, но уже популярный Тихон Хренников счел нужным еще раз публично заклеймить тех же музыкальных деятелей, назвав Д.В. Житомирского, Л.А. Мазеля, С.И. Шлифштейна и других «апологетами формализма» (газета «Культура и жизнь», 28 февраля 1949 года). После этого никакой надежды найти новую работу в Москве уже не оставалось. Дане пришлось на несколько лет уехать в Баку, где его все-таки взяли в консерваторию.