— Ордер уже везут вам, — сказал он пикетчикам. — Я побуду с вами, пока его не доставят.
С тем я и ушла и конца не видела. Теперь мне все это кажется странным сном, но дело было именно так. Почему их просто не поволокли в кутузку? Наказали ли ту чиновницу, которая, не выполнив своего обещания, стала причиной скандала в центре города в торжественный день? Но ордер действительно дали, это я на другой день проверила.
Наши сотрудники
В последние два года работы П.А. Зайончковского штат отдела еще пополнился, причем некоторых новых сотрудников ему навязала дирекция, да так, что отказаться он не смог. Например, Л.М. Иванову, довольно старого члена партии и, мало того, многолетнего работника горкома.
Понятно, что она сразу сдружилась с Л.В. Сафроновой, образовав таким образом некое ортодоксальное ядро, взявшее на себя роль блюстителей идеологической чистоты.
В сущности, она была доброй женщиной, но совершенно изуродованной советским догматизмом. Не скажу, чтобы у меня бывали с ней какие-нибудь конфликты, но и сейчас не могу без отвращения вспоминать сладкий голос, которым она иногда укоряла меня за терпимость по отношению к какому-то мельчайшему проявлению, с ее точки зрения, неортодоксальности, — например, к тому, что наша молодая сотрудница Ира Тыжнова (в замужестве Сницаренко), выйдя замуж, стала носить обручальное кольцо, — тогда это было новинкой, и до Ларисы Максимовны еще не дошло, что свадебный ритуал, включающий в себя обручальные кольца, будет как бы одобрен властью и станет общепринятым. А Ира была ее любимой воспитанницей и будущим комсомольским вождем всей библиотеки.
Для меня ее образ всегда сливается с образом той простодушной старушки, которая подбрасывала дровишки в известный всем костер. Мне до сих пор иногда снятся сны, очень явственные сны, в которых я оказываюсь в той эпохе, в какой-то из присущих ей ситуаций. Так вот, в них непременно присутствует Лариса Максимовна, о которой наяву я не вспоминаю годами или даже десятилетиями. Что-то неразрывно связанное с тем временем, очевидно, воплотилось для меня в ней. И во сне я снова испытываю сложное чувство — презрение к ее умственному убожеству, постоянный страх, под знаком которого мы тогда жили, презрение к себе за то, что, подчиняясь этому страху, я позволяю себе считаться с ее присутствием и приспосабливаться в какой-то степени к этому убожеству.
Борис Александрович Шлихтер, появившийся в отделе несколько раньше, во время описания трофейных рукописей, очень искусно сумел занять нейтральную позицию, позволявшую ему дружить и с ортодоксами, к которым по рождению и биографии как бы должен был принадлежать, и с Петром Андреевичем и мной. Несмотря на уже достаточно зрелый возраст, он стал заочным аспирантом Зайончковского и предполагал писать диссертацию о земских начальниках (замысел этот остался нереализованным).
Мы очень дружно работали с ним в течение многих лет. Большую часть этого времени он был моим заместителем, возглавляя одновременно группу комплектования, то есть занимаясь приобретением новых фондов и бесконечными переговорами с владельцами. В искусстве подобных переговоров он достиг больших вершин, и мы называли его «покорителем вдов». К разным эпизодам этой его деятельности мне не раз еще придется вернуться. Пока же ограничусь его беглым портретом.
По рождению он принадлежал к высшей партийной номенклатуре. Его отец Александр Григорьевич Шлихтер, большевик с дореволюционным стажем, начиная с V съезда неизменный делегат партсъездов, занимавший различные крупные посты, был одним из немногих уцелевших делегатов XVII съезда и, как говорится, умер в своей постели в 1940 году. Мать Евгения Самойловна, тоже старая большевичка, познакомилась с будущим мужем в эмиграции, где оба они в 1889–1891 годах учились в Бернском университете. После революции она работала с Н.К. Крупской в Наркомпросе, потом на разных постах в Киеве, где ее муж все поднимался по партийной иерархии, став в конце концов членом Политбюро КП(б)У. В конце 30-х годов они, как и следовало ожидать, хоть и не были репрессированы, но отстранены на периферию и занимались научной работой. Сыновья, к тому времени, конечно, уже взрослые, проходили свой собственный нелегкий жизненный путь.
Я не сомневаюсь в том, что их семья никогда не принадлежала к сталинской элите. Шлихтеры были, напротив, реликты окружения Ленина, обожествлявшие его образ, но с определенного времени вынужденные это тщательно скрывать. Вообще же, как я думаю, гибкость, приспособляемость и умение скрывать свои истинные чувства, в высшей степени свойственные Борису Александровичу, являлась не только плодом семейного воспитания, но и не в меньшей степени результатом пройденной им жизненной школы.