Однажды он пошел провожать меня после работы домой с тем, чтобы откровенно поговорить о своей любви к Ксане Майковой и спросить моего мнения — есть ли у него какие-либо шансы получить ее согласие на брак с ним. Я была очень смущена — и его непривычной откровенностью в таком интимном вопросе, и необходимостью сказать, что, по моему мнению, у него нет ни малейшего шанса. Я уклонилась от прямого ответа, пообещав лишь, что поговорю с Ксаной и постараюсь понять, что она думает.
Пообещала, конечно, зря. Мне справедливо было сказано, чтобы я не совалась не в свое дело, а после этого Ксана долго ограничивалась исключительно деловым общением со мной. Да и вообще прежняя тесная дружба уже никогда не вернулась.
Объяснялись ли они между собой, я не знаю, но все его провожания и цветы были раз и навсегда отвергнуты Ксаной и их отношения стали чисто служебными. И как раз в пору этих коллизий я случайно попала в дом к Шлихтерам. Дело в том, что дом, где они жили (и сейчас, может быть, живут дети или внуки), находится на Ленинском проспекте, рядом с зданием, где тогда помещался президиум Академии наук. Летом со двора этого здания автобусы увозили детей в академический пионерский лагерь «Поречье». Я провожала сына — в последний, кажется, раз, он был уже старшеклассником. Борис Александрович заметил меня, глядя в окно, и спустился, чтобы составить компанию. Автобусы уже отъезжали, а тут хлынул ливень, и мы мгновенно промокли до нитки. Ему ничего не оставалось, как пригласить меня подняться и обсушиться.
Мы вошли в большую трехкомнатную квартиру с обширным холлом (примерно такая квартира теперь у моего сына в одном из так называемых «сталинских» домов), предмет нашей тогдашней коллективной зависти. Ни у кого из работавших в Отделе рукописей не было не то, что такой, а вообще какой-либо отдельной квартиры (кроме Елизаветы Николаевны Коншиной, квартира которой в старом одноэтажном домике не шла ни в какое сравнение с этой). Все мы жили в коммуналках, а квартира Шлихтера была предметом известных тогда шуточек: «Живет как царь: квартира из трех комнат!»
Пока я осматривалась, в столовую, куда меня пригласил хозяин, вошла его жена в халате, с головой, обмотанной полотенцем. Не глядя на меня и буркнув чго-то, она шмякнула на стол горячий чайник, ушла и больше не показывалась, не сочтя нужным нормально поздороваться с гостьей и демонстрируя свое неудовольствие. Мне ясно стало, что произошло недоразумение — она заподозрила во мне объект своей ревности, для которой, увы, имелись основания. Ситуация была крайне неловкой. Я не стала пить чай, поблагодарила и ушла. Больше я с ней не виделась. После смерти Бориса Александровича Анна Ефимовна однажды позвонила по какому-то деловому поводу, и после этого мы время от времени беседовали с ней по телефону — до самой ее кончины.
Старший сын Б.А. Шлихтера Сережа окончил географический факультет МГУ и стал ученым, экономистом. Сейчас ему, должно быть, за 70. Второй сын Эрик — химик, и у моего Юры с ним возникают иногда профессиональные контакты.
Еще об одной близкой мне в те годы семье надо, пожалуй, вспомнить здесь — о Шарковых. Милена Шаркова была сокурсницей Вали Лапшиной и Ксаны Майковой, но в наш отдел пришла позже: окончив университет (где была еще Климовой), она вскоре вышла замуж и одного за другим родила двух сыновей — Никиту (в 1948) и Бориса (вероятно, в начале 1949 года). А году в 1950-м или в 1951-м еще Петр Андреевич взял ее в группу Кудрявцева. Мы очень быстро сблизились. Младший ее мальчик был всего года на полтора старше моей Маши. Начали по выходным дням вместе гулять с детьми, потом бывать друг у друга дома. Подружились мы и с мужем Милены Юрой, геологом, любившим придавать своей профессии некий романтический ореол и, кроме того, писавшим стихи.
Помню сильное впечатление, которое произвела на меня при первом знакомстве вся семья Климовых и особенно их дом. Отец Милены Борис Климов был членкором и каким-то начальником в Академии наук, мать Анна Владимировна — красивой высокопоставленной академической дамой. Они жили в огромной по тем временам четырех — или пятикомнатной квартире в известном еще до революции роскошном доме общества «Саламандра» на Сретенском бульваре. Когда я впервые вошла туда и увидела гостиную с роялем, коврами, картинами и скульптурами, то даже пленившая меня когда-то квартира Баженовых показалась мне очень скромной. Впоследствии все это великолепие постепенно исчезало на моих глазах. А последняя встреча с друзьями молодости Миленой и Юрой происходила в 1992 году в маленькой хибарке, которую они снимали в городке Маале-Аддумим под Иерусалимом.