Мы успешно довели до конца переговоры со Снегиревым и двумя частями приобрели у него архив. Уже на стадии экспертизы, которая досталась на мою долю, я поняла ценность новых документов и попросила Петра Андреевича поручить мне обработку архива с последующим составлением обзора для «Записок». Как раз в это время прекратили работу над трофейными рукописями, и я искала для себя новое направление в работе. Декабристы меня очень интересовали — тем более что только что прошел юбилей восстания (125 лет), который хоть и отмечался довольно скромно, но все же привлек общественное внимание.
Понятно, что занявшись этой проблемой, я сочла нужным ознакомиться со всеми относящимися к ней документами, уже хранившимися в фондах отдела. И тут обнаружились неопубликованные воспоминания о междуцарствии 1825 года и о восстании 14 декабря. Они принадлежали перу находившегося в этот день на площади Л.П. Бутенева, брата крупного дипломата николаевского царствования А.П. Бутенева, подписавшего Ункияр-Искелесский договор с Турцией. Это была замечательная находка. По значению этого документа его стоило опубликовать не в наших малотиражных «Записках», а в более широкой прессе. Я тут же договорилась о публикации в журнале «Исторический архив», где мемуары Бутенева и появились (1951. № 7).
Не успела я порадоваться присланному мне свеженькому номеру журнала (я в это время только что родила дочку Машу и была в декретном отпуске), как разразился скандал. Как сейчас помню тот день. Утром неожиданно позвонил Б.А. Шлихтер и спросил, не может ли он сегодня меня навестить. Я беспечно ответила, что пойду гулять с ребенком и в молочную кухню на Бронную и он может составить мне компанию. Придя в скверик напротив нашего дома, где я сидела с детской коляской, Борис Александрович смущенно сказал:
— Уж не знаю, говорить ли вам, вы только не волнуйтесь, а то молоко пропадет!
С молоком у меня и без неприятных новостей было неважно, но я, разумеется, попросила его сейчас же сказать, в чем дело. Оказалось, что вышедший и уже частично разошедшийся номер журнала был из-за моей публикации, вызвавшей негодование в партийных инстанциях, по возможности изъят, а дальнейшая рассылка остановлена.
— Да в чем дело-то? — добивалась я. — Вы выяснили в редакции, в чем их обвиняют?
— В том-то и беда, — объяснял Борис Александрович, — толку не добьешься. Что-то вроде обнародования реакционного документа, бросающего тень на революционеров.
— Ну, ладно, — сказала я, подумав, — во-первых, хорошо, что я в отпуске, а пока вернусь на работу, все как-нибудь рассосется. А во-вторых, как хорошо, что я не напечатала это в наших «Записках». Не хватало еще бросать тень на наше издание.
В чем-то я оказалась права — когда я через два месяца вышла на работу, в библиотеке об этом и не вспомнили — а может быть, и вообще не знали. В редакцию я просто не позвонила. Но этим дело не кончилось. Еще почти через два года моя публикация была упомянута в руководящей статье официозных архивистов В.В. Максакова и М.С. Селезнева «О публикации документальных материалов в СССР» (Вопросы истории. 1953. № 2) как вопиющий пример идейных ошибок журнала. К счастью, журнал появился, когда всем (см. дату!) и, в частности, директору библиотеки В.Г. Олишеву, которого к тому же именно в тот момент снимали с должности, было не до моих уже давно прошедших идейных ошибок.
Но все-таки из-за чего же случился весь шум? Смешно теперь вспоминать: из-за того, что мемуарист, по сути очень добросовестный, но принадлежавший к правительственному кругу, естественно рассматривал события со свойственной ему точки зрения. Нельзя было знакомить общество с разными взглядами даже на события, происходившие за 125 лет до наших дней!
Между тем я сразу взялась за описание архива Фонвизиных и за обзор его для «Записок ОР». Он был опубликован в 14-м выпуске, вышедшем в свет в 1952 году. Просматривая теперь этот первый мой декабристский опыт, я вижу его крайнюю слабость, явное непонимание того, какой материал, до тех пор неизвестный, впервые попал мне в руки. Кроме весьма краткой информации о составе архива, обзор состоит главным образом из цитат, наиболее поразивших меня при чтении писем декабристов. Все же он ввел в науку некоторые тексты Пущина и Фонвизина, с тех пор ставшие общеизвестными и постоянно повторявшиеся в историко-литературных трудах.
Ко времени, когда эта моя работа была опубликована, то есть к самому концу 1952 года (каши «Записки» выходили обыкновенно в последних числах декабря; бывали случаи, когда в декабре подписывался только сигнальный экземпляр, а тираж появлялся уже в начале следующего года), обстановка в стране, в Москве, да и у нас в отделе была тревожной. Ходили мрачные слухи о новой волне арестов и о какой-то замышлявшейся высылке на Дальний Восток всех евреев. А у нас именно в такой момент менялось руководство: Петр Андреевич ушел из отдела на другую работу. Летом 1952 года ему предложили стать директором библиотеки Московского университета. Новая должность совсем не привлекла бы его, он и без того уже несколько времени преподавал на истфаке МГУ. Но ему сделали одно из тех предложений, от которых невозможно отказаться: квартира в только что построенном высотном доме у Красных ворот. До тех пор они с женой и маленькой дочкой жили в коммуналке. Он не смог отказаться — и мы сразу осиротели. О том, что последовало за этим, я скажу ниже. Пока же ненадолго вернусь к семье и друзьям.