Хутор Паперня находится в восемнадцати километрах от железнодорожной станции и в двенадцати от райцентра, каким и являлся городок Ямполь (другое местечко с тем же названием, происходящим от Ямского поля, находится в Бессарабии, на юге, и от него, а не от этого, расположенного на севере Украины, происходят, по-видимому, все известные мне Ямпольские: северный Ямполь не входил в черту еврейской оседлости и там не было евреев, получавших в XVIII веке свои фамилии по названиям населенных пунктов).
В наше время (может быть, и сейчас?) это был весьма оригинальный географический пункт: хутор находился на Украине, составляя самую северную точку ее границы с Россией; однако сельсовет располагался на ближайшем хуторе, расположенном уже на территории Белоруссии, а правление колхоза и почтовое отделение — в деревне, принадлежавшей России. Не знаю, каким образом ухитрились в 20-х годах так нарезать границы республик. Любопытно бы узнать, как распорядились с этой необыкновенной географией при распаде Советского Союза.
Место было достаточно глухое. Сам хутор находился на круглой площадке, некогда вырубленной посреди леса и окруженной едва двумя десятками чисто выбеленных хат с соломенными крышами. На юге леса простирались до райцентра, а за ним еще шесть километров до железной дороги и станции, носившей то же название, что и райцентр (там останавливались далеко не все поезда, и то только на три минуты). С остальных сторон шли бесконечные леса — хутор, в сущности, представлял собой оконечность знаменитых брянских лесов.
Во время войны он был одной из баз партизан, после войны стал центром самогоноварения, знаменитым на всю округу, в довольно широком смысле слова. Самогонные аппараты прятали в лесу. Их, конечно, было бы не трудно найти, но никто и не думал их искать, как и преследовать владельцев: вся окрестная милиция была надежно куплена продукцией этих самых аппаратов и выручкой от нее, а население хутора, числившееся бригадой колхоза, а на самом деле нанимавшее работать за себя крестьян из белорусского хутора, процветало. У хуторян имелись в каждом дворе мотоциклы, а кое-где и машины, денег тоже хватало.
Мои хозяева, красавица Маруся и ее муж Исай, работавший в Ямполе шофером, жили припеваючи. Во всяком случае, когда мы уезжали в Москву, она, как правило, не только не брала у меня денег, а прибавляла к ним еще в два или в три раза больше и просила на всю сумму привезти ей в следующий раз из Москвы разных промтоваров. Так я и привозила ей массу постельного белья, тканей, трикотажа, шерсти, костюмы для Исая и их сына, приятеля Юры.
В первое наше лето в Паперне сначала приехали только женщины с детьми — мужья были на полигоне. Потом приехали и они, недели две мы прожили все вместе, а потом дети остались с отцами, так как у нас кончились отпуска.
Сразу после приезда мужчин произошел случай, дающий представление об этих местах. Леса там были необычайно грибными. Местное население не признавало никаких грибов, кроме белых, которых действительно бывало необыкновенно много. Увидев нас, в первый раз возвращающихся из леса с корзинами, где сверху красовались красными головками крупные подосиновики, ребятишки бежали за нами с криками:
— Бач, яки дурны дачники! Поганок набрали!
Постепенно и мы усвоили это отношение к грибам и собирали только белые. Мы питались ими, сушили, солили, накапливали невероятное количество и все-таки не могли остановиться, снова и снова ходили по грибы. Впрочем, мы не рисковали далеко углубляться в лес, нас и предостерегали от этого. Но и после не столь далеких концентрических кругов мы возвращались с новыми полными корзинами.
А потом явились наши мужчины и, естественно, пожелали включиться в эту грибную охоту. Я сочла нужным предостеречь их насчет далеких дистанций по лесу — но была ими осмеяна. Особенно возмущался моими предостережениями Павел Кевлишвили, во время войны бывший разведчиком. Так они и отправились — и не вернулись до вечера. Мы ждали примерно до полуночи и, поняв, что ждать не стоит и до утра начать поиски не удастся, разошлись по своим хатам. Дети, конечно, давно спали.
Я все-таки никак не могла уснуть. Еще через час или полтора в окошко постучали, и я, зажегши свечку, увидела лицо Павлика. Возвращение их сопровождалось забавной ситуацией. Крайней к лесу была хата Бакиновских; Люся, которая от тревоги тоже не могла уснуть, вздумала постирать ребячью одежонку — тут-то и постучали к ней в дверь.
— Кто там? — спросила она.
— Хозяйка, пустите обогреться! — ответил ей знакомый голос Кевлишвили. — Мы дачники, живем в Паперне, заблудились и вышли к вашей деревне. Позвольте войти и побыть, может — на сеновале, до утра…