Именно в ту зиму Павлик отсутствовал особенно долго: готовились испытания водородной бомбы. Какие-то странные пертурбации происходили с самого их отъезда на полигон: весь сентябрь они ежедневно ждали отправки и со дня на день это почему-то откладывалось. Наконец он уехал — и как в воду канул. Интервалы между письмами были просто невероятными: видимо, цензура была особенно тщательной и чтение писем требовало много времени. Вернулся он весной, в марте или в апреле, и первый раз смог позвонить мне по дороге, из Свердловска, спросив: «Ну, что умеет дочка?». Я поразила его, ответив, что она ходит по кроватке: ему она все еще представлялась новорожденным младенцем в пеленках.
Летом, уже с годовалой Машей, мы снова поехали в Паперню. Именно там она начала уверенно бегать и произносить первые слова. Весь хутор таскал ее на руках. Про нее с удовлетворением говорили:
— Оце наша дивчина, паперняньска!
Тщетны были мои попытки доказать хотя бы нашей хозяйке Мару-се, что ребенок, родившийся в июне, никак не мог быть зачат ранее сентября. Все были уверены, что такое прелестное дитя могло зародиться только в благословенной Паперне!
По возвращении в Москву меня ожидал неприятный сюрприз. Васена получила письмо от сына Вити, который после службы на флоте остался в Мурманске, служил в торговом флоте, женился там и теперь сообщал, что у него родилась дочь, названная в честь бабушки Василисой. Он просил мать приехать и взять на себя заботу о ребенке, чтобы его жена могла работать. Это был для меня удар из ударов!
В Паперне была девушка Надя, которая перед моим отъездом просила найти ей работу в Москве, чтобы она могла со временем поступить там в институт. Теперь я написала ей и предложила занять у нас место няни. Она приехала, и Васена рассталась с нами со слезами и объятиями.
Надя ничего не умела в городской жизни, не понимала наших требований, тяготилась необходимостью соблюдать ту гигиену, к которой был приучен ребенок, возненавидела наш быт коммуналки.
Соседская домработница Паша, женщина очень умная, говорила мне:
— Ищите другой выход! Этой девочке нельзя доверять Машу.
Сама же Надя скоро перезнакомилась с другими няньками на сквере и поняла, что может найти много лучшие условия, нежели наши. Спустя два или три месяца она предупредила меня, что уходит. Что было делать? Даже с мужем не могу посоветоваться — его, как всегда, нет в Москве. Неужели придется оставить работу?
Но именно тогда, когда я уже совсем решилась возить Машу на другой конец города, в ясли на Воробьевском шоссе, принадлежащие институту, где работал Павлик, в одно поистине прекрасное утро открылась дверь и на пороге неожиданно предстала наша Васена! Как часто бывает, она, привыкшая у нас к интеллигентному обращению, более того — к почету и уважению, не поладила с грубоватой молодой невесткой, и терпения обеих сторон хватило ненадолго. Как мне снова повезло!
Два события, одно из которых необъяснимо. — Последствия
Между тем именно в эту зиму мне пришлось фактически взять на себя руководство отделом рукописей. Петр Андреевич заканчивал докторскую диссертацию, затем защитил ее, уделял основное внимание своей профессорской деятельности в университете, а отделом уже в течение некоторого времени занимался все меньше. Ему, впрочем, казалось, что он так все наладил, что дело идет само собой.
Но к лету 1952 года, как я уже сказала, он принял предложение возглавить библиотеку университета и вообще ушел от нас.
Мы были в панике. Ожидать в тогдашней мрачной обстановке (шел последний сталинский год) назначения в отдел какого-нибудь подходящего к нашим порядкам и нравам ученого не приходилось. Мы уповали, конечно, на ложное представление о фондах отдела, сложившееся у Олишева (он считал их «далекими от современности», не представляя, как много среди них материалов XX века), но надежда теплилась очень слабая. По отношению лично к себе я ощущала угрозу в начавших уже бродить слухах о новых репрессиях против евреев. Легко можно было представить себе, что тех из них, кого миновали увольнения 1949 года, выгонят сейчас, — если не произойдет что-нибудь похуже.