Но я ничего еще не сказала о важном и глубоко символическом событии — о похоронах Сталина. Только в них вполне обнаружился масштаб воспитанного в огромной стране психоза поклонения вождю. Массы людей рвались в столицу, чтобы в последний раз поклониться усопшему кумиру. Город превратился в гигантскую очередь жаждущих дойти до Колонного зала и пройти мимо гроба. Туда пробирались по крышам домов, прилегающих к Дмитровке, по которой двигалась очередь, через проходные дворы, любыми путями.
Но мне ли осуждать этих психопатов — ведь я сама оказалась принадлежащей к ним! Не представляя себе реально происходящее, я поддалась на уговоры Лели Ошаниной попробовать дойти до Колонного зала.
— Как ты не понимаешь, — говорила она, — это историческое событие! Внукам будешь рассказывать, что была на похоронах Сталина!
Почему-то мы сравнительно легко добрались из библиотеки до Садовой, а по Садовой до начала Цветного бульвара, где толпа, занимавшая всю ширину Садовой, вливалась в сравнительно узкое пространство мостовой, ведущей к Трубной площади вдоль решетки бульвара, с правой его стороны. Становилось страшновато, но сначала мы еще не понимали опасности. Между тем толпа ускоряла и ускоряла свое движение. Находиться в этом стремительно, молча мчащемся стаде вскоре стало по-настоящему страшно. А чем ближе мы были к Трубной площади, тем слышнее становились доносившиеся оттуда шум и крики. Там происходило что-то угрожающее. Но остановиться никто уже не мог.
На наше счастье, мы бежали в самом крайнем ряду, прямо вдоль домов, и уже недалеко от площади, не добежав до последнего перед ней переулка, увидели открытые ворота во двор. Находившийся рядом мужчина — в сущности, он нас и спас — дернул Лелю за рукав и потянул нас во двор. Толпа все мчалась и мчалась мимо. С площади неслись отчаянные крики. А мы стояли во дворе, не зная, как оттуда выбраться. Наконец решились позвонить в одну из квартир в выходившем во двор подъезде. Открывшая нам старая женщина сразу поняла наше положение и показала, как выйти через другой подъезд на Тверскую. Переулками мы добрались до Никитской и до моего дома.
Дома нам открыл Павлик, вне себя от волнения за нас и возмущения нашим диким поступком: в отделе, куда он позвонил, когда я не вернулась с работы, ему сказали, куда мы отправились. Только на следующий день мы до конца поняли, какой опасности подвергались. И ради чего? Вопреки мнению покойной Лели, даже рассказ об этом совершенно не интересен ни внукам, ни правнукам.
Мне трудно связно вспоминать, как постепенно менялось все в стране и у нас в библиотеке в первые годы — между смертью Сталина и XX съездом. Боюсь, что мы даже не вполне улавливали значение наступавших перемен. Впрочем, в библиотеке почти сразу сменилось руководство — нас, однако, забавляла только ситуация, послужившая, как нам казалось, причиной этого.
Дело было так. В дни траура по Сталину в библиотеке, как и везде, проводилось общее собрание сотрудников для публичного оплакивания и выражения горя. Собрание устроили во дворе старого здания — в клубе, где впоследствии помещалась типография библиотеки. Да и там было тесно, и большинству пришлось стоять. Но это вполне подходило к ритуальному характеру действа. На эстраде уже сидело партийное начальство — и наше и районное, начальство профсоюзное, еще какие-то выдающиеся библиотечные персоны — но все они и весь зал долго ждали директора Олишева. Наконец он явился и попытался открыть митинг. Именно попытался, потому что сразу стало очевидно, что он в сильном подпитии. Вместо положенного траурного монолога получился несвязный лепет, а так как при этом полагалось стоять, то нетвердость его на ногах была продемонстрирована всем присутствующим. Он покачался, покачался и плюхнулся на стул, кто-то на эстраде взял дело в свои руки и процедуру кое-как довели до конца. История приняла скандальный характер. Результат не замедлил последовать.
Через день или два всех заведующих отделами пригласили в дирекцию, и министерское начальство (тогда еще нами руководили не из Министерства, а из Комитета по культурно-просветительным учреждениям) представило нам нового директора — Павла Михайловича Богачева, потом возглавлявшего библиотеку года четыре (я расскажу дальше о не менее занятной ситуации, ставшей причиной и его отстранения от должности).
Это был совершенно невежественный партийный функционер, уже немолодым человеком окончивший Высшую партийную школу, потом Академию общественных наук и даже защитивший диссертацию о деятельности какой-то парторганизации, где он сам и работал (не знаю, кто ему ее писал, — вряд ли он мог это сделать сам). Впрочем, он был мирный и добрый человек, старавшийся создать спокойную обстановку в библиотеке, в задачах и функциях которой он ровно ничего по существу не понимал. Мне оказалось легко с ним работать: однажды поверив в мою благонадежность, он предпочел никак не вмешиваться в совсем уже недоступную ему область рукописных материалов и раз навсегда передоверил ее мне.