Совсем еще не уверенные, что это в действительности так, мы (Кудрявцев, я и Шлихтер) решили попробовать запустить пробный шар — попытаться объяснить, как задушено архивное дело и как гибельно это для советской исторической науки, о важности которой уже поговаривали в печати. Конечно, мы и не думали сами выступать в печати. Писать мы решились, как положено, уповая на мудрость партии, — в ЦК, соблюдая соответствующий способ изложения мыслей, терминологию, словом, весь партийный этикет. Неудивительно, что мы долго бились над текстом; отослали свою записку по высокому адресу и, замирая от страха перед последствиями, стали ждать, что будет. Ждать пришлось несколько месяцев. Мы уже уверились, что наша записка застряла где-то в зубьях бюрократической партийной машины, и только радовались, что не были наказаны за свою наглость. Реформаторы нашлись!
Но тут нам позвонили и предложили явиться для обсуждения записки в отдел культуры горкома партии. Поехали мы с Шлихтером, обладатели партийных билетов. К величайшему нашему изумлению, беседовавший с нами чиновник (помнится, его фамилия была Родионов, заведовал он, что ли, этим отделом?) высоко оценил наши предложения и спросил (представить только себе — нас спрашивают!), как мы смотрим на то, чтобы выступить с ними в печати. Разумеется, мы, едва находя слова, выразили полную готовность. И через пару дней мне позвонили из журнала «Вопросы истории», в котором затем и появилась наша статья «О правильном использовании советских архивов» (1954. № 9) — конечно, далеко не вся наша записка, а короткая, приглаженная выжимка из нее.
В том, что, очевидно, уже потихоньку заваривалось в хрущевской команде и полностью развернулось спустя два года, при подготовке к XX съезду, вопрос о необходимости заменить сталинский «Краткий курс» новой исторической концепцией был немаловажным. А это побуждало что-то изменить и в архивах. И так как по железной традиции нашей системы любую манипуляцию власти полагалось изображать откликом на чаяния народа — наша записка вполне удачно подвернулась под руку.
Нельзя сказать, чтобы вслед за нашей статьей последовал предлагавшийся нами коренной переворот в архивном деле. Сложившаяся система с большим сопротивлением уступала свои завоевания — достаточно сказать, что монополия МВД на государственные архивы была окончательно ликвидирована лишь в 1960 году, когда создали общегражданское управление ими. Но все-таки кое-что постепенно менялось.
Изучение декабристов: начало
Сама же я тогда коренным образом изменила свою специальность, начав заниматься первой половиной русского XIX века, и преимущественно декабристами. Хотя уровень моих знаний в этой области был весьма невысок, что, к сожалению, очевидно из напечатанного мною обзора архива М.А. Фонвизина, но само описание на многие десятилетия исчезнувшего из поля зрения науки выдающегося по значению комплекса документов захватило меня, как ничто до того не захватывало. Помимо всего прочего, мне стало ясно, что есть смысл продолжать поиски декабристских и многих других важных материалов, что многое может еще находиться в частных руках. Библиотека наша могла это делать успешнее других архивохранилищ: ее, главную библиотеку страны, финансировали богаче, чем, скажем, Ленинградскую публичную и даже Пушкинский дом, зависевший от президиума Академии наук. И мы, начиная с середины 50-х годов, все шире разворачивали свои поиски и приобретения. Я покажу это на многих примерах, но прежде еще несколько слов об архивных материалах декабристов.
Известно, что на ловца и зверь бежит: разумеется, на истинного ловца, который прилагает к этому соответствующие усилия. Мы прилагали. В частности, договорились с несколькими самыми большими букинистическими магазинами, которым нередко предлагали редкие книги и рукописи (а они пользовались специалистами библиотеки как экспертами): все интересующее нас мы будем приобретать первыми.
И вот как-то раз (еще в 1952 году, когда мы только начинали двигаться в этом направлении) мне позвонили из известного магазина в «Метрополе» и попросили посмотреть печатную книгу с рукописными пометами и добавлениями.
— Что за книга? — спросила я еще по телефону.
— Да книга-то сама по себе не очень редкая и не очень старая, — ответили мне, — вышла в 1870 году. Но там много рукописных замечаний.
В обеденный перерыв я туда сбегала. В маленьком закутке задней комнаты, куда меня посадили, мне дали книгу, на кожаном корешке которой было выбито: «Любезным моим соузникам». Но уже самый беглый просмотр позволил понять, что передо мной издание мемуаров декабриста А.Е. Розена, вышедшее за границей в 1870 году, а к нему приплетена рукопись воспоминаний совсем другого человека, подписавшегося: Владимир Толстой. Многочисленные замечания той же рукой были на многих страницах книги. Переплетал ее позднее человек, к сожалению, совершенно не понимавший ценности того, что оказалось у него в руках: он стремился сохранить в неприкосновенности только печатный текст книги, рукописные же пометы безжалостно обрезал, выравнивая страницы. Он не знал заглавия книги, а слова, помещенные на корешке, были просто первыми словами, с которых начинались «Записки декабриста» Розена.