К этому времени в отделе работало уже довольно много молодежи, и, по тогдашним порядкам, следовало создавать свою комсомольскую организацию. Своей парторганизации у нас еще не было, и мы входили в общую с другими отделами, размещавшимися в доме Пашкова: Общим читальным залом и Отделом гигиены и реставрации книг. Шлихтер был все время либо секретарем, либо заместителем секретаря. Комсомольским же секретарем как раз и выбрали Щапова. Он, помнится, был истово исполнителен на своем посту, и на этой почве у него не раз возникали конфликты с нашими девицами-комсомолками, не склонными беспрекословно исполнять любые руководящие указания.
Не могу без смеха вспомнить скандал, который учинил мне Петр Андреевич, услышав о том, что Ярослав женился. Еще ранее он несколько раз звонил мне, осведомляясь, как приживается в отделе рекомендованный им молодой сотрудник. Я вполне искренне его хвалила и как-то раз сказала, что он, как комсомольский вождь, вечно окружен девушками. Петр Андреевич был очень доволен. Но вот в один прекрасный день выяснилось, что Ярослав женился на своей сокурснице Юле и даже познакомил нас с ней. Девушка нам очень понравилась, и мы их от души поздравляли.
Через несколько дней это известие дошло до Петра Андреевича, и он позвонил мне в страшном гневе.
— Как вы могли это допустить?! — кричал он, не объясняя, о чем идет речь. — При мне такое никогда не могло бы произойти!
Я ничего не понимала, но тщетны были мои попытки перебить его, чтобы спросить, в чем дело. Наконец кое-что начало проясняться.
— В отделе столько незамужних молодых девушек, — продолжал кричать Петр Андреевич, — и вы не приложили ни малейших усилий, чтобы хоть одну выдать замуж за Щапова! Я занимался образованием сотрудниц, а вы хоть это могли бы сделать!
Мне так и не удалось убедить его в невозможности директивных указаний подчиненным в столь деликатной области жизни.
Щаповы жили на Басманной, и через несколько лет, переехав на эту улицу, мы оказались их ближайшими соседями и стали встречаться не только на работе. На моих глазах подрастал их сынишка, и, бывало, мы гуляли по выходным дням в Бауманском саду: Юля с коляской, а я с маленькой Машей. Потом, когда мы уже там не жили, а Ярослав перешел в Институт истории, эти личные отношения быстро улетучились и общаться нам случалось только по делам.
Вернусь, однако, к середине 50-х годов и к самым примечательным поступлениям того времени в фонды Отдела рукописей.
Первым из них был архив Н.А. Рубакина. Известный библиограф и общественный деятель, он вскоре после революции 1905 года эмигрировал (если не ошибаюсь, в 1907 году) и прожил за границей до самой смерти. Он был обладателем гигантской библиотеки (уже третьей, кажется) и ее, как и свой личный архив, завещал родине. То и другое поступило в нашу библиотеку в первые же послевоенные годы — но, как всегда бывало при нашей полоумной секретности, их несколько лет не приводили в тот порядок, который необходим для доступа читателей. Мы, например, вообще ничего не знали, а когда узнали о библиотеке, то не знали об архиве. И только в середине 50-х годов мне предложили принять архив. Он так и оставался не разобранным, в ящиках, в которых прибыл.
Открыв их, мы просто ахнули: помимо рукописей Рубакина и собранных им коллекций документов, там была богатейшая переписка с широчайшим кругом современников его долгой жизни. Документы архива заняли — ни много ни мало — 400 картонов. Целую группу сотрудников пришлось засадить на несколько лет за обработку этого архива.
Другим поступлением, вызвавшим тогда большой (и, по моему мнению, незаслуженно большой) интерес, были дневники Ромена Роллана. В 1935 году писатель, желая наверняка сохранить свои дневники периода Первой мировой войны, как чрезвычайно важные исторические свидетельства, но не считая пока возможным их публиковать, так как в них шла речь о многих людях, тогда еще здравствовавших, размножил текст на машинке и, заверив собственноручной подписью аутентичность копий, передал в пять библиотек разных стран. Дневники были запечатаны на двадцать лет, после чего каждая страна-хранитель получала право их опубликовать на своем языке. Один экземпляр поступил в нашу библиотеку. Подлинники писатель тогда же передал в библиотеку Базельского университета. Роллан, как известно, умер во время Второй мировой войны.