Пришлось расстаться и с группой, куда на Никитской ходила Маша, но и здесь нашлась другая — правда, только прогулочная. Маша дважды в день гуляла в этой группе в Саду имени Баумана, немного разгружая няню. Да и вообще она была уже довольно большая — красивая и умненькая девочка, умевшая уже читать и писать.
В том же судьбоносном 1956 году происходила эпопея с поступлением Юры в университет. Это сюжет, характерный для той эпохи.
Когда сын учился в старших классах и начал обдумывать свое дальнейшее образование, он все больше склонялся к гуманитарному. Но именно этого мы не хотели для него. Это было еще до XX съезда, казалось, что, несмотря на смерть Сталина, в целом мало что меняется, и обрекать себя на службу режиму, его фактической пропаганде или бесконечным попыткам уворачиваться от этого было бессмысленно. И мы — в особенности, конечно, Павлик — стали настойчиво поворачивать его к точным наукам, к которым он проявлял мало интереса. В 10-м классе было решено, что он станет поступать на химфак.
Учился он хорошо, и был шанс, что кончит школу с медалью. Так все и шло, в табеле были одни пятерки. Споткнулся он на выпускном сочинении, сделав в нем одну ошибку. Это означало четверку и закрывало от него медаль. Однако классная руководительница, она же учительница литературы, обнаружив ошибку, вечером привезла сочинение к нам домой и велела переписать. Я и доныне благодарна ей за этот бескорыстный поступок. Юра сдал все остальные экзамены на пятерки, получил медаль, и мы ликовали, уверенные в успехе.
В то время поступление еврея в Московский университет было задачей почти нереальной. Снизить балл на любом экзамене являлось делом техники. Но медалисты не сдавали экзамены, а лишь проходили так называемое собеседование — в сущности, экзамен по профильному предмету. Мы не сомневались, что сын его успешно пройдет, тем более что академик Н.Н. Семенов, директор Института химической физики, возглавлял тогда кафедру на химическом факультете. Так и случилось. Но, к нашему изумлению, в списке принятых Юры все-таки не оказалось. Этого даже мы, ко всему привычные, не ожидали. Дело осложнялось тем, что Юре было уже 18 лет и, если он не поступал, то осенью попадал в военный призыв. Тут дискриминации по национальному признаку, разумеется, не было.
Павлик поехал в университет. Председатель приемной комиссии дал ему в высшей степени странное объяснение.
— Видите ли, — сказал он, — мы обязаны в первую очередь зачислять детей фронтовиков, даже если баллы у них ниже. Их в этом году оказалось очень много — вот мы и вынуждены были отказать некоторым абитуриентам. Вы были во время войны на фронте?
— Нет, но я работал на оборону и по роду своей работы находился на броне.
— Ну вот, — констатировал его собеседник, — значит, вы не фронтовик, и мы не обязаны зачислять вашего сына.
Все это, конечно, была полная ерунда, истинная причина читалась на физиономии этого деятеля — но убеждать его не имело смысла.
Не смог изменить решение приемной комиссии и Н.Н. Семенов, к которому, понятно, обратился за помощью Павлик. Однако ему удалось переломить ситуацию: по его настоянию Юру зачислили на вечернее отделение с тем, что после зимней сессии, если сдаст на пятерки, будет переведен на дневное. Так в конце концов и случилось, и судьба сына вполне определилась — тем более что в одинаковом положении оказалась его однокурсница Галя Большова, вместе с ним перешедшая зимой на дневное отделение, а впоследствии ставшая его женой.
В 1958 году Маша пошла в школу. Между тем резко переменился наш быт: ушла Васена. Домработницы числились принадлежащими к какой-то профсоюзной организации (называлась она, помнится, группком), платили взносы и обладали всеми правами советского работающего человека, в том числе и претензией на жилплощадь. И вот теперь до нее дошла очередь. Быстро строившиеся тогда «хрущобы» за несколько лет рассосали длинную очередь, и нашей Васене дали комнату в двухкомнатной квартире в Черемушках.
Мы вместе с ней радовались, покупали мебель, уверенные, что комната будет ей для отдыха по выходным дням или на время наших с Машей отъездов. Иное нам и в голову не приходило. Но не тут-то было. Устроившись, Васена вскоре поселилась там совсем и, конечно, не могла приезжать к нам каждый день, слишком далеко мы жили друг от друга. Все это было ей так же тяжело, как нам: каково было расстаться с ребенком, которого она растила с первого дня! Но никакие наши уговоры переменить ее решение ни к чему не привели. Кого-то дернуло сказать ей, что, если станет известным, что она не живет постоянно в полученной комнате, то ее сейчас же отнимут. Немудрено, что она поверила. Люди, жившие в наше время, считали нормальным любой произвол, а о правовых нормах не слыхивали.