— Неужели тебя ничему не научил, — сказал он мне, — опыт совместной жизни с родителями? Неужели ты хочешь так же испортить отношения с сыном? Одно дело, когда девочка просто бывает у тебя в гостях, — совсем другое, когда ей захочется жить по-своему. У нее есть на это право. Но и у нас есть право жить в своем доме так, как мы хотим.
— Что же делать? — спросила я, сраженная его доводами.
— Пока снимем для них комнату, а потом будем строить им кооперативную квартиру. Вот получу гонорар за книгу…
При таком повороте дела предлагаемая квартира нас троих более чем устраивала.
Дело шло к весне. Дом должен был заселяться. Мы предполагали, переехав, отправиться в отпуск. Институты, делившие между собой дом, начали оформлять ордера. Решения принимала, если не ошибаюсь, жилищная комиссия Мосгорисполкома (может быть, впрочем, Октябрьского райисполкома, не помню). Тут-то и случилась счастливая для нас, а сама по себе трагикомическая история. Следует помнить, что нормой жилплощади на человека были тогда 9 метров. Ученым полагались дополнительные 20 метров. Таким образом, семья из двух человек могла получить не более 38 метров. Меньше — сколько угодно (нам на четверых давали 34 метра), больше — никогда. Нечего и говорить, насколько эти нормы нарушались для себя партийной и советской номенклатурой, но ученых, за редчайшими исключениями, так не ублажали.
Среди кандидатов на квартиры в нашем доме был недавно приглашенный Н.Н. Семеновым из другого города профессор с женой. Им предполагали предоставить очень большую для двоих (48 метров), хотя и двухкомнатную квартиру. Были серьезные сомнения, согласятся ли на это в жилищной комиссии. И Николай Николаевич, недавний лауреат Нобелевской премии, решил поехать на заседание сам, чтобы подавить комиссию своим авторитетом. Несмотря на некоторые колебания ее членов, он в конце концов убедил их, что присутствие в институте этого профессора решает важнейшие оборонные задачи страны, и они уже были готовы сделать исключение. Академику тут поблагодарить бы и ретироваться! Но, в эйфории от своего успеха, он, рассыпавшись в благодарностях, сказал еще:
— Что, главное, прекрасно: в этой квартире есть трехметровая темная комната. А у профессора огромная овчарка, ей будет где жить!
И тогда один из членов комиссии, полковник с грудью в орденах, встал, побагровев, и, выматерившись, рявкнул:
— По всей стране людям жить негде! А тут, главное, отдельное помещение для собаки! Отказать!
Вся эта сцена стала нам известна на следующий день в пересказе зятя Семенова, нашего приятеля Вити Гольданского. Но последствия ее коснулись именно нас.
Утром того же дня Павлик в большом волнении позвонил мне на работу и сказал, что нам предлагают другую квартиру, надо посмотреть и не позже чем через два часа дать ответ, согласны ли мы. Я в этот момент ожидала каких-то важных посетителей, но, посадив на свое место Щапова, помчалась на Ленинский проспект. Квартира нас просто ошеломила. В ней были не только две огромные, по нашим понятиям, комнаты (26 и 22 метра), но и пресловутая темная комната, которую мы потом использовали как гардеробную, сделав там шкафы. А главное — кухня размером 12 метров (одна только эта кухня была лишь немногим меньше, чем все наше жилище на Малой Никитской).
Разумеется, мы с восторгом согласились, все еще не понимая, чем вызвано такое внезапное благодеяние. Даже узнав в тот же день всю эту историю о выступлении Нобелевского лауреата в жилкомиссии, Павлик все же не понимал, почему квартиру отдали именно нам. Но вскоре выяснилось, что только нас было четверо, и только нам из всего списка претендентов могли предоставить по норме целых 56 метров (разве стали бы мы возражать из-за недостающих 8 метров — ведь уже согласились на гораздо меньшее). И мы действительно въехали летом 1960 года в эту отличную квартиру, где менявшаяся по составу наша семья жила потом 35 лет. Я и до сих пор по ней тоскую.
Чтобы расстаться наконец с семейными делами, нельзя не вспомнить о летних месяцах второй половины 50-х годов. С 1956 года мы проводили их в Жевневе (подмосковная станция Снегири, где мы через много лет снова живали летом). Не помню, кто первый напал на это, тогда благословенное место, — кажется, кто-то подсказал Зиминым. Но мы поселились там целой колонией: один дом сняли Зимины, другой мы, третий — наш друг Юра Мошковский с семьей.
Деревня эта, в четырех километрах от станции, стоит на берегу Истры, с ее холодной и быстро текущей водой. Через Истру каждое лето возводился тогда (не знаю, как сейчас) временный хлипкий, качающийся мост. А на том берегу начинались леса — густые, бесконечные, полные грибов и орешника. Мы ходили туда в долгие походы: Зимин, Мошков-ские, Павлик (если бывал дома) и я — со старшими детьми. Юра ходил с нами не очень часто, он в то первое лето 1956 года поступал в университет, а студентом и вовсе редко бывал на даче. Зато дочь Зиминых Наташа была нашей постоянной и азартной спутницей.