В Жевневе, разумеется, не было никакого снабжения. Поэтому мы, отправляясь туда в субботу после работы (тогда суббота была еще рабочим днем, хоть и укороченным), втроем нанимали такси и привозили продукты на неделю, которыми няни с детьми и жили до следующего уик-энда.
В том же 1956 году мы с мужем, оставив их, уехали вдвоем на две недели, решив посмотреть Прибалтику. До этого мы были там лишь один раз в 1949 году, и только в Риге. Я впервые летела на самолете, очень волновалась, и — надо же! — когда оставалось уже немного до посадки, голос пилота объявил из репродуктора, чтобы мы надели какие-то спасательные жилеты, так как появилось небольшое возгорание, но он надеется дотянуть до аэродрома. Он, конечно, «дотянул», но было минут двадцать весьма тревожных.
Потом все было прекрасно. Мы наслаждались все еще какой-то, на московский взгляд, заграничной Прибалтикой, особенно очаровал нас Таллин. Но и отдых, и восторги были прерваны делами, от нас не зависящими: начался Карибский кризис. Насколько серьезно мы ожидали начала войны, говорит уже тот факт, что при первых известиях о происходящем мы бросились менять обратные билеты и, с трудом поменяв их, улетели в Москву к детям. Было очень страшно. От чудного нашего Никиты можно было ожидать чего угодно.
Юра Мошковский работал в группе у Павлика с момента, когда тот перешел в Химфизику, и мы вскоре очень сдружились. Юра с женой Таней Антипиной, его сокурсницей по университету, жили с его родителями на Зубовском бульваре. Мы начали там бывать и близко познакомились с замечательными старшими Мошковскими. Отец Юры, Шабсай Давыдович, был выдающимся ученым и директором института — если не ошибаюсь, Института микробиологии (нет, кажется, он назывался Тропический институт), мама, Юлия Моисеевна, работала в Фундаментальной библиотеке Академии наук и была всем известным эрудитом. Таня, девочка довольно простоватая, не очень подходила к общему облику семьи, но к ней относились сердечно.
С Шабсаем Давидовичем мне приходилось беседовать довольно редко, но я на всю жизнь запомнила, как, во время одной прогулки по лесу в Жевневе, когда мы коснулись вопроса о Лысенко и причинах, позволивших этому шарлатану и фальсификатору занять руководящее место в науке, он в течение двух или трех часов читал мне лекцию о том, как советская власть несколькими слоями последовательно уничтожала все ценное в естественных науках. Вот чьи мемуары хотелось бы прочесть, если бы они существовали!
У Юры и Тани были две дочки. Когда родилась старшая девочка, в доме происходило что-то невероятное. Помню, что, когда я пришла с цветами поздравить молодых родителей, меня сразу, в дверях, остановили и попросили, прежде чем я войду в комнату, где была Таня с ребенком, надеть халат и тапочки. Сама же эта комната, к моему изумлению, была вся обтянута белоснежной марлей, а прикасаться ни к чему было нельзя. Я не могла не вспомнить про себя со смехом, что у нас привезенная из родильного дома Маша лежала пару дней на диване, на котором постоянно валялся, не снимая ботинок, Юра, — мы еще не успели купить кроватку.
Впрочем, родившуюся у Мошковских через два или три года вторую девочку тоже до поры поместили на диване, еще более небрежно, чем было у нас, — это стало возможным, так как родители Юры жили уже отдельно.
Мы потом дружили много лет. Дружили с Юрой и тогда, когда он круто переменил свою жизнь, уйдя в другой институт и оставив семью ради новой жены.
«Оттепель» и архивные дела. — Високосный 1960 год
Между тем «оттепель», как обыкновенно называют эти первые хрущевские годы, ощутимо меняла атмосферу и на нашем скромном уровне. В сущности, мы не так уж много могли себе позволить, но плечи чуть-чуть расправились. Изменения выражались в конце 50-х — начале 60-х годов не только в новых направлениях деятельности отдела, о которых я чуть ниже расскажу, но и в некоторых поползновениях расширить рамки общественной жизни. Могу привести два примера, к которым я имела непосредственное отношение.