Надо сказать, что мы сравнительно легко добились разрешения на издание многотиражки только потому, что у библиотеки были тогда свое издательство и своя типография. Так что печатали мы газету у себя. Но цензура, через которую должны были проходить все издания библиотеки, находилась, конечно, не у нас. Многотиражка же, в отличие от всего, что выходило в издательстве библиотеки, подлежала еще и другой цензуре: централизованной цензуре всей вообще московской многотиражной прессы. Эта часть Главлита находилась на Чистых прудах в редакции «Московского рабочего», как тогда называлась газета «Московская правда». Туда приезжали со своими верстками редакторы всех выходивших в городе еженедельных многотиражек.
Нравы были довольно простые. В отличие от основного Главлита, цензоры которого были невидимками, не показывавшими свое лицо реальным авторам и редакторам изданий, а имевшими дело только с издательствами, здесь общались напрямую. А так как подвергаемые цензуре тексты были невелики, то вся операция укладывалась в один день. Каждому из нас был назначен определенный день, так что раз в неделю там встречались одни и те же люди, перезнакомившиеся между собой, а иногда даже подружившиеся. Я помню, например, свои долгие беседы с одним из редакторов, Листовым, который оказался мужем сотрудницы нашей библиотеки Лидии Николаевны Подгуг, отцом ее сына Вити, теперь известного ученого.
Я привозила верстку утром в пятницу (это должен был делать непременно главный редактор, ибо только он мог общаться с цензором), ждала, пока мой цензор ее прочтет (часа два или три — они читали весьма внимательно), потом «снимала вопросы» с ним и увозила текст с разрешительным штампом в типографию. Смешно теперь вспоминать, к каким только пустякам ни придирались, какие словесные баталии приходилось иной раз выносить, — и это при том, что мы и сами не думали печатать ничего выходившего за рамки дозволенного.
Но постепенно требования смягчались, и к концу мне уже казалось, что все общение с Главлитом сводится к простым формальностям.
Через год я передала свою должность одному из членов редколлегии С.В. Казакову. Газета выходила до 1962 года. Случайно сохранившийся у меня последний ее номер вышел к 100-летнему юбилею библиотеки в 1962 году. Закрытие многотиражки, впрочем, объяснялось не какими-либо политическими причинами, а просто ликвидацией издательства библиотеки. Им был напечатан 25-й выпуск «Записок Отдела рукописей», вышедший к юбилею, а следующий, 26-й (1963) печатался уже в некоей московской типографии, и тогда же все издания библиотеки были поручены новому издательству «Книга».
Еще одной характерной приметой того времени были «капустники». Эта самодеятельная сатира, не свойственная советской власти, погруженной в мрачное самовосхваление, возникла впервые еще в конце 40-х годов и в очень узком круге людей — например, в редакции «Литературной газеты». Но во второй половине 50-х она вышла далеко за пределы этого круга. Смеху позволили в какой-то степени вырваться на волю.
В этом, в сущности, безобидном и, как пожар, распространившемся тогда везде жанре самодеятельного спектакля нашло, по-видимому, выражение возникшее вместе с «оттепелью» ощущение чуть-чуть большей свободы: появилась возможность облечь в какую-то публичную форму сатирическое, или, по крайней мере, юмористическое восприятие советской действительности, ранее исчерпывавшееся анекдотом. Я далека от преувеличения сатирического значения этих представлений: в них, конечно, не замахивались не только ни на что основополагающее, но даже ни на один конкретный руководящий персонаж. Но скромные насмешки над местной администрацией, над бестолковщиной и бюрократизмом у себя дома несли в себе подразумеваемый расширительный контекст.
Все это было внове и необыкновенно нас увлекало. Чего стоила хотя бы возможность вывешивать огромные афиши о предстоящем капустнике прямо в коридоре отдела, по которому ходили и сотрудники — наши и других отделов, и читатели. И не спрашивать ни у кого разрешения ни на сам капустник, ни на анонс о нем, ни на его содержание! Мы писали эти афиши на оборотах нарочно закупленных обоев в длинных рулонах. Текст был смешной и украшался смешными картинками. Сочиняли, писали и рисовали как умели — больше всего я сама.