Письма вскоре же были опубликованы в наших «Записках» (Вып. 24. 1961).
Заметной чертой перемен, наступивших с «оттепелью», стало некоторое смягчение режима в отношении контактов с иностранцами. В нашей жизни это проявилось в открывшемся в середине 50-х годов научном обмене. Стали приезжать для занятий в советских архивах зарубежные ученые, на довольно длительные сроки в нашем читальном зале появлялись уже иностранные стажеры. Расширились и туристские поездки — а библиотека наша, и в ее составе наш отдел, входили в число туристских объектов. Из встреч того времени особенно запомнились посещения вдовы Рузвельта, Элеоноры Рузвельт, и особенно два приезда в Москву Давида Бурлюка и его жены Марии Никифоровны. В первый раз они приехали в 1956 году и довольно много времени провели в нашем отделе. Я знакомила их с архивами друзей молодости Бурлюка, [каких у нас было немало, и на него произвело сильное впечатление то [внимание, с которым у нас к ним относились. Во второй свой приезд — ] вероятно, через год — он привез и передал нам в дар значительную часть I своего архива. Это было первое зарубежное поступление в наши фо н-[ды, если не считать, конечно, трофеев и подхалимских подарков того | типа, какой был сделан «землей Саксонией» к семидесятилетию Ста-I лина — архив Томаса Мюнцера. Впоследствии мы получали материалы | из-за границы не раз, и к этому я еще вернусь.
Еще одним незаурядным событием того же расширения зарубеж- I ных контактов конца 50-х годов был обмен выставками древних рукописей с Музеем чешской литературы на Страгове в Праге. Сначала, осенью 1959 года, в Москву прибыла выставка из Праги. С музейной точки зрения, она резко отличалась от тогдашних наших традиционных и достаточно архаичных экспозиций и была подготовлена совсем на ином, европейском уровне. Выставка была красиво, элегантно оформлена, на ней демонстрировались научно-популярные фильмы, магнитофонные записи старинных чешских песнопений. Но по сути она разочаровывала: древние чешские рукописи экспонировались в преобладающей своей части не в подлинниках, а в макетах, тогда как мы привыкли к атмосфере подлинной древности.
Выставка две недели находилась в Москве, потом еще на две недели перебралась в Ленинград, а оттуда улетела домой. Именно к этому моменту должна была открыться и наша выставка в Праге. Мы готовились к ней почти год.
Наша концепция была иной. Мы видели фотографии помещений пражского музея, находившегося в бывшем Страговском монастыре, который сам был памятником средневековой архитектуры. Там ни к чему был европейский лоск чешской выставки, хорошо смотревшейся в современном здании нашей библиотеки. Наша экспозиция замышлялась как вполне традиционная, основанная почти полностью на подлинниках (исключение сделали только для нескольких древнейших памятников типа Остромирова Евангелия и нашего Архангельского, замененных макетами). Рукописные книги были дополнены предоставленными Историческим музеем иконами, резьбой по камню, кости и дереву, эмалью, ювелирными изделиями и шитьем. В оформлении заметное место занимали цветные копии фресок и мозаик из русских церквей. В мрачных монастырских интерьерах все это создавало подлинную атмосферу средневековья.
Готовясь к выставке, мы долго не могли решить, кто должен ее сопровождать. Конечно, лучше всего Кудрявцев, но это было ему физически недоступно. Будь выставка годом позже, замечательной кандидатурой стал бы Николай Борисович Тихомиров. Но он пришел в отдел только накануне отъезда в Прагу, и мы его еще почти не успели узнать. Я помню только, что он помогал упаковывать и грузить экспонаты. От Отдела рукописей Ленинградской публичной библиотеки, тоже участницы выставки, ехал Николай Николаевич Розов, их главный специалист по древнерусской литературе. И мы в конце концов решили, что поеду я сама, взяв на себя всю организационную сторону этого непривычного дела. Понятно, что мне, как и Розову, предстояло вести экскурсии. Пришлось основательно готовиться, пройти, так сказать, краткий курс истории древнерусской литературы — потом мне это очень пригодилось не только в Праге.
Это была первая моя заграничная поездка. Павлик был «невыездным», и я опасалась, что это ограничение коснется и меня. Но молчала, предоставляя делам решаться помимо меня. Однако все обошлось, и мы улетели в Прагу.