Вряд ли у меня будет еще случай упомянуть о Михалкове, поэтому именно здесь хочу написать о давнем моем недоумении. Надо сказать, что мы его презирали еще со времени сочинения им первого текста гимна. Кличка «гимнюк» прилипла к нему сразу. Я услышала ее от Дани буквально через несколько дней после обнародования гимна.
Когда же впоследствии начался скандал с «Доктором Живаго», то в нашей среде все знали — или полагали, что знают, — о неблаговидной роли, какую сыграл этот деятель в истории заграничного издания романа. Передавали тогда из уст в уста, что Пастернак, прежде чем отдать роман Фельтринелли, посоветовался именно с Михалковым, как с одним из руководителей иностранной комиссии Союза писателей, и получил его одобрение, а потом, когда поднялся шум, последний утверждал, что впервые об этом слышит. И, возможно, особенно стараясь себя выгородить, именно он предлагал выслать Пастернака из страны. Подобный образ действий вполне соответствовал нашим представлениям об этом циничном хамелеоне, и в это сразу верилось.
Недоумение вызывает другое: впоследствии, когда стало возможным об этом писать, и действительно так много писали, я нигде не встретила этой, тогда столь широко известной версии. Более того: она никак не отразилась в недавно изданном сборнике относящихся к этому документов («А за мною шум погони…», 2001) и совсем не упомянута в предваряющей его содержательной статье Е.Б. Пастернака (кроме предложения именно Михалкова о высылке поэта). Удивляюсь теперь, почему мне не пришло в голову расспросить самого Евгения Борисовича, когда приходилось с ним часто видеться (в 80-х годах мы оба состояли на партийном учете в Институте мировой литературы и обычно сидели вместе на партийных собраниях). Даже если дело было не так, то бытование этой версии весьма характерно для отношения к Михалкову уже в 50-х годах.
Мы тогда так и не улетели из Праги, к ночи нас отвезли в гостиницу аэропорта, а рано утром 30 декабря подняли, надеясь на отлет. Однако ничего подобного не произошло, мы по-прежнему ждали. К нашему удивлению, Хрулев был уже один: его жена предпочла уехать поездом, а старик заупрямился, и они разделились. Поняв, что перспективы отлета и сегодня сомнительны, он принялся названивать какому-то местному военному начальству, требуя предоставления ему небольшого военного самолета, — такие Москва, как ему сказали, могла принять. И действительно, вскоре улетел, пригласив с собой писателей. Нас, конечно, не позвали, да мы и не могли бы лететь — ведь наш груз был в самолете — и уже смирились с мыслью, что встретим Новый год здесь же. А в Москве (нас все это время должны были встречать с транспортом для доставки [груза в библиотеку!
Но около 12-ти ночи Москва вдруг открылась, и мы полетели. Од-1нако, оказалось, что радоваться рано: примерно через час стюардес-|са объявила, что Москва снова закрылась, мы же не возвращаемся в 1 Прагу, а летим в Ленинград. Мы было обрадовались: хоть один из нас [мог встретить Новый год дома. Но, чуть-чуть поразмыслив, осознали, [что и из этого ничего не выйдет, — все документы на груз для таможни [были оформлены на Розова, и он так же, как и я, не мог перейти гра-[ницу без груза.
— Ну, ладно, — подумали мы, — он сможет хоть позвонить домой, |жена приедет в аэропорт, привезет нам что-нибудь.
Но и здесь нас ожидал сюрприз. Подошедший к телефону его сын (сказал:
— Ты в Ленинграде? А мама уехала в Москву встречать тебя!
Шел последний день 1959 года — а мы все еще маялись в ленинград-[ском аэропорту. Только около семи часов вечера Москва открылась. Мы |уже позвонили в библиотеку, и нам сказали, что, проклиная все на свете, [люди с грузовиком ждут во Внукове.
Последняя забавная деталь: когда мы уже в Москве погрузились в [машину и я собиралась влезть в кабину, рядом открылись ворота сл у-[жебного летного поля и из них вышли наши писатели и старик Хрулев! 1 Их тоже приняли только сейчас, а двое суток они сидели на каком-то во-I енном аэродроме недалеко от Москвы. То-то физиономии были у них, j когда они увидели, что мы их опередили!
Дома я, как истинный Дед Мороз, с заграничными подарками, ока-| залась без четверти двенадцать. Не могу не вспомнить, что это были за j подарки: во-первых, вазочка из хрусталя, которым тогда нас щедро од а-| ривала «братская» Чехословакия. Потом предметы модной одежды для каждого, каких нельзя было купить в Москве. Помню, что, увидев на пражских девчонках вошедшие на Западе в моду разноцветные колготки, я загорелась мыслью привезти такие Гале. Но как назло накануне Рождества их в пражских магазинах раскупили. И только в Братиславе я с торжеством усмотрела красные колготки и купила их.