Наступил шестидесятый год. Среди немногих моих суеверий — какое-то особое значение високосных годов. Нет слов, важные события моей жизни, дурные или хорошие, случались и в обыкновенные годы (например, в обычные годы- 1938-ми 1951-м родились у меня дети), но уж в високосные непременно что-то особенное происходило, и я всегда с тревогой ждала окончания каждого из них. В 1960 году умер мой папа и женился, уйдя навсегда из отчего дома, Юра.
Хотя летом этого года мы получили квартиру на Ленинском проспекте, но, как я уже говорила, молодые не жили с нами. Мы сняли им комнату в одном из новых домов на Ломоносовском проспекте, куда переселяли очередников, многодетные семьи из Марьиной рощи — можно легко представить себе, каков был контингент жильцов. Тогда говорили: «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны минус Марьина роща». Образцом такого контингента была и семья, сдавшая нашим детям одну из комнат своей новенькой трехкомнатной квартиры. Пьянчужка-отец числился слесарем в домоуправлении, но, по-моему, никогда не просыхал достаточно для выполнения своих обязанностей. Мать, реально возглавлявшая семью, работала в этом же доме лифтершей. Из пяти или шести детей полностью в наличии бывали только младшие: часть старших, как правило, поочередно находилась в тюрьме.
Мы строили детям кооперативную квартиру на Юго-Западе, но в ожидании ее они целый год жили на Ломоносовском, а я пребывала в вечной тревоге за них, живших в этом бандитском гнезде. Вспоминаю, что невестке купили модную тогда белую шубу из искусственного меха и как-то, в присутствии ее квартирной хозяйки, я стала просить Галю не возвращаться вечером через этот уголовный двор — непременно снимут! Однако хозяйка возразила мне:
— Зря вы тревожитесь, никто ее не тронет. Все знают, что она у пахана живет!
Она имела в виду своего старшего сына, недавно вернувшегося после очередной отсидки.
Осенью, вернувшись из отпуска, мы начали обживать новую квартиру и собирались, окончательно обставив ее, привезти папу посмотреть наше новое жилье. Но не успели.
Отец еще за десять лет до этого перенес первый инфаркт, выкарабкался, но вернуться к работе уже не смог и ушел на пенсию. Он очень томился бездельем, но вскоре начал писать свои воспоминания и за пару лет написал большие два тома — как мне кажется, замечательное сочинение, где главное не столько в автобиографии, сколько в достоверной картине быта и нравов его семьи и вообще еврейского местечка на Украине на рубеже веков. Потом он взялся уже за чисто литературную работу — стал инсценировать для радио рассказы Чехова, и дело это пошло очень успешно.
Осенью 60-го года Даня получил Шумановскую премию за свою книгу о композиторе и поехал получать ее в ГДР. Папа был страшно горд. Вечером после вручения премии Даня позвонил ему из Германии, чтобы поделиться впечатлениями. Папа поговорил с ним, разволновался и с трудом вернулся к креслу, где проводил теперь свою жизнь. Усевшись и отдышавшись, он попросил жену налить ему чаю. Она пошла на кухню вскипятить чайник, а вернувшись, застала его мертвым.
Все было кончено. Старшее поколение ушло. Мы стали старшими, |родителями взрослых детей.
Годы подъема
В деловой моей жизни 60-е годы как-то сливаются в памяти в единое чувство постоянного успеха. Вся деятельность Отдела рукописей разво- рачивалась с максимальным размахом: ни раньше, ни, конечно, потом не удавалось сделать столько важного и нужного. Хотя собственная моя научная работа в те годы была почти заброшена, это казалось не так уж важным. Как всегда у людей нашего времени, не могло быть никакой уверенности в том, что сложившиеся благоприятные условия долговечны (в чем, как известно, мы вскоре и убедились), — и надо было ими пользоваться, пока не поздно. Важнейшую роль играло и то обстоятельство, что с 1958-го по 1972 год библиотекой управляли один за другим два директора, поощрявшие наши замыслы и дела: И.П. Кондаков и О.С. Чубарьян.
Роль их была, однако, разной. Оган Степанович, единственный на моей памяти из директоров библиотеки широко образованный, по-настоящему интеллигентный и высоко порядочный человек, тем не менее, Отделом рукописей занимался мало. Он просто доверял мне и, если нужно было, защищал. Другое дело — Иван Петрович Кондаков. Никто не сделал больше него для отдела, в его процветании он видел свое кровное дело.
Всегда вспоминая его с благодарностью, я с некоторым недоумением останавливаюсь в памяти перед загадкой его личности. Как смог человек, прошедший специфическую школу советского партийного и государственного функционера, успешно поднявшийся по ее ступеням до заместителя союзного министра, сохранить в себе базовые ценности преклонения перед литературой и наукой, мало того — необъяснимую для подобной биографии порядочность, никогда не позволявшую ему уклоняться от ответственности или сваливать вину на подчиненных, даже если именно они побудили его к решению, за которое его трепали? Потом мне в какой-то степени напоминал его Горбачев своей способностью идти на смелые решения, не всегда просчитывая последствия.