Если основная масса новых поступлений действительно была вполне невинна с цензурной точки зрения, то в иных случаях требовались разные ухищрения. Надо иметь в виду, что от дирекции, утверждавшей наши покупки, можно было скрыть или завуалировать предосудительный характер тех или иных приобретений (мы достигли большого мастерства в составлении экспертных заключений), но уж наша собственная Комиссия по комплектованию всегда была полностью в курсе дела. Но хотя, логически рассуждая, следовало предполагать в ее составе тех, кому положено было «стучать», долгие годы, вплоть до середины 70-х, все, казалось, держались заодно и дружно подписывали экспертные заключения. А мы приобретали бог знает что.
Вот, например. Знаменитый архив В.Г. Черткова, богатый материалами Л.Н. Толстого, еще в 20-е годы был самим Чертковым передан в московский Музей Толстого. Однако он поступил туда не весь. Сам ли Чертков или сотрудники музея, занимавшиеся экспертизой, тщательно отобрали только то, что имело непосредственное отношение к жизни и творчеству великого писателя. За пределами этого осталась еще очень значительная часть архива, содержащая материалы толстовства и религиозного сектантства — в частности, в советское время. Она имела уже совсем иное историческое значение — это было уникальное собрание документов о репрессиях по отношению к одной, пусть довольно узкой, струе инакомыслия, о фактах, тогда еще нигде не вскрытых.
Вот эту часть архива мы и купили у сына Черткова Владимира Владимировича, впочне понимая ее потенциальные возможности. Но мало купить: надо придумать, что с ней делать дальше. Ясно, что цель — не немедленное использование. Недолго бы мы продержались, поступая так. Цель — сохранение для будущего. Задумываясь теперь над этим, я никак не могу взять в толк, что мы имели в виду под будущим. Ведь никто из нас не сомневался, что советская власть останется в нашей стране навсегда — останется со всеми своими атрибутами, «органами», цензурой, подавлением человека. Но, очевидно, «оттепель» позволила прокрасться в мозг надежде на какое-то несколько иное будущее, на что-то вроде «социализма с человеческим лицом». Во всяком случае, хитря и изворачиваясь, мы с уверенностью работали для будущего.
Заложить архив Черткова в свой спецхран тоже было нельзя: это значило бы открыто признать антисоветский характер документов. А мы покупали их просто как историко-литературные. Оставалось еще одно, не раз потом испытанное средство — отложить обработку архива на неопределенный срок. А необработанные фонды, как известно, не выдаются исследователям. Так мы поступили и с этим архивом.
А через несколько лет, в 1966 году, оставляя его в числе необработанных, мы даже предложили известному историку религиозного сектантства А.И. Клибанову напечатать в наших «Записках» нечто вроде обзора соответствующих материалов из него. Клибанов таким образом получил легальную возможность ознакомиться со всем архивом, очень аккуратно обошелся в печати с опасной темой, но намек на нее для будущих исследователей был дан.
Особенно щекотливые направления нашей собирательской практики составили потом две особых группы документов: материалы первой волны эмиграции и воспоминания бывших заключенных ГУЛАГа.
Что касается эмигрантов, то об этом долгое время и не думали. Но началась «оттепель», двери на Запад приоткрылись, и мы сразу ринулись в эту щелочку. Сначала стало возможным приобрести кое-что и здесь, на родине: люди, втайне хранившие дома такие документы, стали меньше бояться. И мы еще в 1957 году приобрели, например, архив И.С. Шмелева — оставленный им при отъезде за границу дореволюционный его архив, который его старая няня в глубокой тайне сорок лет хранила у себя в сундуке. Но ведь еще совсем недавно само имя Шмелева было запретным!
А потом стали возможными прямые переговоры и переписка с владельцами архивов за рубежом — с Верой Николаевной Буниной, потом с ее душеприказчиком Л.Ф. Зуровым, и часть материалов Бунина оказалась у нас. Пусть это классик, которого тогда у нас сподобились наконец издать, хотя и в урезанном виде. Но в течение 60-х годов удалось приобрести или получить в дар несколько эмигрантских архивов менее знаменитых, хотя и очень значительных людей: Б.А. Энгельгард-та, А.А. Кизеветтера, Н.В. Кодрянской с материалами A.M. Ремизова, Н.С. Русанова.