Храбровицкий появился у нас в отделе еще в начале 50-х годов в качестве мужа внучки В.Г. Короленко, у которой мы тогда приобретали остатки архива писателя, в основном переданного в Отдел рукописей в 1938 году его дочерьми Софьей Владимировной и Натальей Владимировной. Впоследствии он развелся с этой своей второй женой, но, став специалистом по Короленко, долгие годы оставался нашим читателем и одним из друзей отдела (тогда постепенно складывался такой круг постоянно занимавшихся в отделе исследователей).
Человек он был со странностями, жил довольно трудно, почти ничего не зарабатывал и, чтобы помочь ему, я не раз оформляла его на временную работу. Получая зарплату, Храбровицкий имел возможность продолжать свое главное дело — «Летопись жизни и творчества В.Г. Короленко». С той же благотворительной целью мы в 1960 году купили у него часть его личного архива, чего, как правило, не делали по отношению к живым фондообразователям, даже очень крупным деятелям (если брали такие архивы, то только в дар). И повторили эту акцию еще раз в 1967 году. Одним словом, у нас были основания считать, что Храбровицкий не просто друг отдела, но и многим нам обязан.
А дальше события развивались так. В апреле 1969 года я уехала в отпуск, а у Храбровицкого, у которого только что кончился срок очередной временной работы в отделе, органы произвели дома обыск, а вслед за тем, 7 мая, в «Известиях» была напечатана статья, где его обвиняли в личной дружбе и переписке с «ярым антисоветчиком», эмигрантом А.А. Сионским. Правда, писем Сионского во время обыска не нашли.
Все это было для нас довольно неприятно. Но Храбровицкий уже не был сотрудником отдела, а статья в газете не могла помешать ему продолжать бывать там в качестве читателя. Но дело вскоре осложнилось.
Недели через три, расставляя на место возвращенные Храбровиц-ким материалы из его собственного архива, Лидия Петровна Балашова обнаружила в одной из обложек, помимо того, что и должно было в ней храниться, те самые письма Сионского.
Будь я на месте, мне, полагаю, удалось бы как-то притушить начавшийся скандал. Но в мое отсутствие он сразу принял совершенно ненужные размеры. Главный хранитель К.И. Бутина и не подумала скрыть внезапно обнаружившийся факт — и результаты не замедлили последовать. Конечно, органы сразу забрали письма Сионского (что нас как бы и не касалось — ведь они отделу и не принадлежали). Но, главное, нас обвинили в том, что в фондах отдела без нашего ведома (а может быть, по сговору с нами?) можно спрятать любую антисоветчину. При многих тогдашних наших делах нам только этого не хватало! И возразить было нечего — факт налицо.
Разумеется, я, при поддержке директора, отбилась в конце концов от этих обвинений, довольно убедительно доказав, что ничто подобное при нашей системе выдачи и расстановки невозможно, и именно это доказывает факт немедленного обнаружения в архиве Храбровицкого писем, не принадлежащих к нашим фондам.
Но когда речь зашла об исключении Храбровицкого из числа читателей Отдела рукописей, то, несмотря на чисто политическую суть дела, я не только не оспаривала это решение, но сама на нем настаивала.
Я была глубоко возмущена его поведением: ведь если бы он не побоялся отдать письма Сионского в составе приобретаемой нами части своего архива, то мы спокойно провели бы их через обычную формальную процедуру. Но отвести удар от себя, обманув и подставив людей, так много ему помогавших? Это было просто безнравственно.
30 мая Храбровицкий был приказом директора исключен из числа наших читателей, и я потом долго возражала против его восстановления, сильно подорвав этим свою репутацию в глазах прогрессивного учено-литературного круга, знавшего о случившемся только в его интерпретации. По иронии судьбы великим либералом оказался, возвратив ему читательский билет, последний при мне директор Н.М. Си-корский — тот самый, при котором совершился разгром Отдела рукописей. Об этом речь еще впереди.
Между тем несколько лет назад давнишняя история с Храбровиц-ким стала предметом полемики на страницах журнала «Новое время».
Рене Герра в интервью корреспонденту журнала (1999. № 49) охарактеризовал его как «безумца» и «всем известного сексота». В защиту Храбровицкого выступили А. Рейтблат и А. Шикман (2000. № 7). Однако оба выступления, хотя и по-разному, отклоняются от истинных фактов.