Она недолго, несколько месяцев, после этого прожила. Казалось иногда, что она ушла, так как дело ее жизни было окончено.
Были ли в Румянцевском музее письма Н.Н. Пушкиной?
Перейду теперь к другим сюжетам ЬО-х годов. Одним из них было исследование того, как, когда и в каком составе поступал в Румянцевский музей архив А.С. Пушкина, впоследствии переданный в Пушкинский Дом. Раньше мне никогда и в голову не приходило заниматься выяснением этого, я полагала, что все давным-давно известно. Но неожиданно возникли новые обстоятельства и с ними — сомнения. История растянулась тоже почти на десять лет.
Как хорошо было известно, дети Пушкина начали передавать его рукописи и личный архив в Румянцевский музей (ставший потом Библиотекой имени Ленина) в 1880 году, накануне открытия памятника поэту в Москве. Письма Пушкина к жене, некогда подаренные Натальей Николаевной дочери Наталье Александровне и потом, с согласия последней, частично опубликованные И.С. Тургеневым, поступили в музей несколько позже, в 1882 году, причем они по условию, поставленному сыном Пушкина Александром Александровичем, были запечатаны на 50 лет, до 1932 года.
Существовала, однако, версия, что в музей одновременно были переданы и письма Натальи Николаевны Пушкиной к мужу. Но если сведения о поступлении писем самого поэта к жене и ограничении их использования в течение 50 лет были сообщены еще в печатном отчете музея за 1882 год, то об ее письмах к нему ни там, ни в каких бы то ни было других отчетах музея не было ни слова. Впоследствии в литературе высказывались разные суждения по этому поводу.
В самом же нашем отделе из поколения в поколение передавалась стойкая легенда, гласившая, что письма Н.Н. Пушкиной все-таки в му- зее были, но само их поступление по желанию наследников хранили в тайне. И то ли Г.П. Георгиевский вернул их потомкам Пушкина, то ли где-то спрятал в первые годы после революции, с намерением сделать это впоследствии.
О том, что он по каким-то своим хитрым соображениям скрывал от исследователей разные рукописи, мне не раз рассказывали и старые сотрудники, и старые читатели (сама я застала его уже в ином статусе, хотя, как описывала выше, он и в глубокой старости способен был на неожиданные выходки). Так, например, Л.В. Крестова рассказывала мне, как он долго скрывал от нее наличие в отделе подлинных мемуаров А.О. Смирновой-Россет, хотя знал, что она уже печатает книгу ее воспоминаний с совершенно ошибочными утверждениями, возникшими именно потому, что она не знала о существовании этих рукописей. И со злорадством выложил их ей лишь тогда, когда было уже невозможно внести исправления, и она смогла вставить в готовую книгу только примечание о предстоящей новой публикации.
В 1961 году В.Г. Зимина, работая для готовившейся тогда «Истории Библиотеки имени Ленина» над главой «Отдел рукописей за 100 лет», последовательно просматривала архив библиотеки. Среди документации 1920 года она обнаружила упоминания о том, что в то время готовился к печати не только дневник Пушкина, купленный музеем в 1919 году у жены внука поэта, Григория Александровича, но и те самые письма к нему Натальи Николаевны, судьба которых уже много лет была предметом споров и взаимоисключающих версий.
В сохранившихся черновике и машинописной копии отчета Издательской комиссии музея от 1 октября 1920 года в разделе «Готовы к печати» под № 24 было сказано: «Письма Натальи Николаевны Пушкиной, 3 листа».
Хотя этот текст не свидетельствовал однозначно, что имеются в виду ее письма к мужу, но сторонники мнения, что они были все-таки переданы Александром Александровичем Пушкиным в Румянцевский музей одновременно с письмами к ней самого поэта, и, очевидно, на каком-то особом условии, заставлявшем музей до оговоренного срока тщательно скрывать сам факт их поступления, получали теперь как будто документальное подтверждение.
Однако число недоуменных вопросов от обнаружения этого документа не только не уменьшилось, но еще возросло. Если в 1920 году письма Натальи Николаевны не только хранились в Отделе рукописей Румянцевского музея, но даже были подготовлены к печати, значит, это, несомненно, было известно уже не только хранителю Отдела рукописей Г.П. Георгиевскому, но и членам Издательской комиссии музея, в состав которой, кроме него, входили такие крупные ученые, как Ю.В. Готье и Н.И. Романов, а также ученый секретарь и в скором будущем директор музея А.К. Виноградов. Как же могло случиться, что о дальнейшей судьбе писем ничего не известно? Чем объяснить, что в справке о приготовленных к печати материалах Пушкина, составленной Георгиевским и приложенной к письму Издательской комиссии музея в Госиздат от 29 января 1920 года (то есть лишь несколькими месяцами раньше) упомянуты только «Дневник и письма Пушкина», а письма Натальи Николаевны вовсе не фигурируют? Может быть, в январе 1920 года их наличие еще продолжали скрывать, а к октябрю все-таки отважились рассекретить? Но почему в таком случае нет более ни одного упоминания о них в хорошо сохранившейся документации музея и, в частности, в его дальнейшей переписке с Госиздатом?