К примеру, такова история дневника С.Ф. Уварова — племянника декабриста М.С. Лунина. В отделе еще с 1930-х годов хранился небольшой архив Уварова, существенную часть которого занимали записные книжки. Их, несомненно, просматривали при подготовке первого «Указателя мемуаров», но не поняли, что среди имеющихся в них записей есть переходящие из книжки в книжку тексты дневникового характера. Понять это было действительно трудно: записи велись Уваровым по особой системе, каждый смысловой ряд имел свое заглавие, и ни одно из них, на первый взгляд, не подходило к чему-либо мемуарному. Впоследствии я так описала их: «На первый взгляд текст производил впечатление какой-то тайнописи: написанный в основном на французском и русском языках, он изобиловал словами и фразами на множестве других, многие имена и понятия вообще были зашифрованы, даты и страницы обозначены буквами греческого алфавита или знаками зодиака. На одной и той же странице встречаются дневниковые записи, библиографические заметки, отрывки чьих-то воспоминаний или рассказов, выписки из книг, хозяйственные записи и пр.» Вряд ли дневник Уварова мог быть выявлен при том беглом просмотре рукописей, какой лежал в основе работы в 1940-х годах. Понятно поэтому, как случилось, что его записные книжки и не учтены в «Указателе мемуаров» 1951 года.
Дело переменилось, когда мы стали читать весь текст рукописей, которые предполагали отразить в новом издании. Доскональное знакомство с записными книжками Уварова позволило мне понять их своеобразие и выловить в них сохранившиеся — к сожалению, не полностью — его дневники, оказавшиеся замечательным источником, относящимся и к истории движения декабристов, и к истории изучения и публикаций о нем в 1850-х годах. Среди прочего, в 27-й записной книжке, где и обнаружились особенно заинтересовавшие меня записи на эту тему, бьи составленный Уваровым указатель к предшествовавшей, но в нашем фонде отсутствовавшей, 26-й книжке. Судя по нему, там шла речь о том же.
Дневники Уварова были мною описаны для нашего мемуарного справочника, а потом я вместе с Натаном Эйдельманом начала готовить к печати текст записей 27-й книжки для наших «Записок», где они и появились в 36-м выпуске в 1975 году. Конечно, мы тогда же проверили, нет ли столь же важной для нас 26-й книжки еще в одной части архива Уварова, хранившейся в Отделе письменных источников Исторического музея. Но, к сожалению, как нам ответили, в ее составе вообще не было его записных книжек. Натан только попытался в своей вступительной статье раскрыть предполагаемое содержание утраченной книжки на основании составленного Уваровым указателя к ней. Тем дело и кончилось.
Но продолжение этой истории, имевшее место через много лет, — характерный пример того, что в архивном деле никогда нельзя быть уверенным в окончательной утрате документа. Никогда не знаешь, не всплывет ли он где-нибудь потом. В каком-то смысле рукописи действительно не горят!
Уже в наше время, в середине 90-х годов, мне однажды позвонил мой старый знакомый, сотрудник Исторического музея Саша Афанасьев.
— Вы когда-то публиковали дневники Уварова, — сказал он. — Не заедете ли к нам в музей посмотреть некоторые рукописи? Мы предполагаем, что обнаружили его записные книжки.
Стоило мне открыть первую из них, как я убедилась, что это одна из многих книжек, недостающих в нашем фонде. Как случилось, что при поступлении части архива Уварова в Исторический музей его записные книжки отделились от остальных материалов и, оставаясь не опознанными, были впоследствии внесены в инвентарную книгу в качестве записных книжек неизвестного, установить уже не представлялось возможным. Если бы сотрудники Исторического музея в 90-х годах не приступили к описанию подобных рукописей, то неизвестно, сколько еще времени оставалась бы нераскрытой эта загадка. Путь, которым А.К. Афанасьев и О.В. Эдельман шли к атрибуции, мы с Сашей потом подробно описали в нашей совместной публикации. Потому что в числе шести записных книжек Уварова, давно, как оказалось, хранившихся в Историческом музее, обнаружилась и та самая, разыскиваемая в свое время мною и Натаном 26-я. Она оказалась еще важнее, чем опубликованная тогда нами 27-я, так как ясно объяснила характер взаимоотношений Уварова с Герценом и пролила свет на историю первых публикаций о декабристах в Вольной русской печати. Мы с Сашей опубликовали ее в издании «Памятники культуры. Новые открытия» за 1997 год (М., 1999).