Хотя мы осуждали Е.Н. Коншину за тот далекий от реальных возможностей максимализм, с которым она некогда настаивала на отражении в каталогах отдела всех имен, упоминаемых в документах, что не позволило привести фонды даже просто в элементарный порядок, но сами были, в сущности, не меньшими максималистами. По нашим правилам обработка архива означала вот что.
После первичного разбора, систематизации документов и формирования единиц хранения каждая из них описывалась на обложке с максимальной подробностью. При описании рукописей произведений выяснялась вся творческая история, устанавливалась последовательность вариантов и редакций, неопознанные тексты атрибутировались. В переписке устанавливались не только авторы и адресаты, но и время написания недатированных писем; они раскладывались и описывались по хронологии. Одним словом, это было подлинно научное описание. Не говорю уже о детальнейшем внешнем описании документов в каждой обложке. Потом с готовых описаний на обложках печаталась на машинке опись.
Но и этого по нашим правилам было недостаточно, чтобы фонд считался обработанным. Карточки на каждую единицу хранения следовало еще влить в наши генеральные каталоги. Раньше карточки сотрудники писали от руки, потом тоже стали печатать на машинке. Все это было очень трудоемко, потому что во многих случаях каждая такая единица требовала нескольких карточек (для писем, например, — по карточке на имя автора и адресата, а, может быть, и на чью-то помету на письме и т. п.). Наконец в начале 60-х годов ведавшая нашими каталогами Галина Ивановна Довгалло придумала способ рационализировать дело: описи стали печатать по форме карточек, а потом ксерокопировать в нужном количестве экземпляров. Одна опись, как и раньше, являлась учетным документом для хранителей, другую передавали в читальный зал, чтобы информировать исследователей, а остальные экземпляры разрезались на карточки и расставлялись в каталоги.
Понятно, что таким требованиям отвечали только те архивы, которые были обработаны за два последние десятилетия. Остальными фондами, так же как и в других архивных учреждениях, пользовались и учитывали их по тому справочному аппарату, какой был создан до этого. Ведь если бы мы вздумали следовать жестким требованиям, установленным нами самими, преобладающая часть наших архивов вообще не должна была бы предоставляться читателям.
К началу 70-х годов дело еще более осложнилось. В течение прошедшего десятилетия, в несколько изменившейся общественной атмосфере, отдел, как я уже показала, развил особенно широкую соби-рательскую деятельность. Одновременно нужно было, не откладывая, вводить в научный оборот архивы, долгое время находившиеся на секретном хранении, а теперь рассекреченные — например, В.И. Невского или Л.М. Рейснер. Мы не только обрабатывали их, но тут же печатали и обзоры таких архивов в «Записках» — и, как показало время, правильно делали, что не откладывали, потому что менялась и атмосфера, и цензурные требования. Все это вместе требовало очень большого времени, и ситуация становилась неразрешимой. Достаточно сказать, что за время, в которое описали 185 архивов, поступило или образовалось еще 198. Я говорю «образовалось», потому что при новом описании Музейного собрания, предпринятом в ходе подготовки многотомного справочника о собраниях рукописных книг, из него было выделено и составило отдельные фонды немало небольших архивов, ранее нами там оставленных.
Поэтому пришлось установить два уровня обработки архивных фондов. Уже при экспертизе поступавшего архива создавалась первичная опись. Она обеспечивала учет материалов, и одновременно с ее помощью информировали исследователей. Так как эти первичные описи имели такое двойное назначение, уровень описания в них был даже выше того, который в большинстве архивов считается окончательным. Но мы упрямо продолжали считать их первичными, то есть временными, а сами фонды числили среди необработанных, еще ожидающих полного научного описания — второго уровня обработки. Эти необыкновенно высокие требования к своему делу и сыграли потом решающую роль в разгроме отдела. Именно они, как я еще покажу, позволили нашим преследователям разных рангов, вплоть до ЦК и министра культуры, много лет подряд утверждать, что «половина фондов» была не описана и тем не менее использовалась исследователями.