Я поняла, что из себя представляет Тиганова, если не сразу, то сравнительно быстро. Во всяком случае в 1965 году, когда случился инцидент с В. Кобриным, я не сомневалась, что это дело ее рук. Произошло следующее.
Однажды Кудрявцев доложил мне, что у них в группе произошло чрезвычайное происшествие: Кобрин, придя утром на работу, не нашел у себя в тумбочке рукописи, которую накануне описывал и, уходя, как всегда, спрятал туда. Когда Володя хватился рукописи, именно Тиганова утверждала, что видела ее накануне брошенной на его столе.
Я ни минуты ей не верила. Как и все сотрудники, воспитанные Кудрявцевым, Володя не мог оставить рукопись на столе, уходя домой. Я была уверена, что Тиганова, к этому времени завоевавшая полное доверие Кудрявцева, сойдясь с ним на антисемитской почве, пытается скомпрометировать и убрать из его окружения противостоявшего ей человека, а главное, такого специалиста, каким был Володя. Но, разумеется, обвинить ее не было никаких оснований. Решение нужно было принимать молниеносно, и оно сразу мелькнуло у меня в голове.
— Будем искать, — сказала я. — Возможно, ее заложили среди других нечаянно. Я попрошу Людмилу Владимировну сказать мне, когда сотрудники уйдут, — и тогда спокойно поищу сама. А если не найду, поговорим об оргвыводах.
Таким образом, я давала ей возможность остаться последней в помещении. Я пришла туда, когда все ушли, но, конечно, ни в столах других членов «древней» группы, ни в шкафах в этой комнате рукописи не было. Но я все-таки ее нашла: она спокойно лежала в той же тумбочке самого Кобрина под двумя или тремя другими. Исчезновение и чудесное обретение ее так и осталось загадкой.
Но я сделала свои выводы: пригласила к себе Кобрина и, не вдаваясь в суть дела, предложила ему перейти в другую группу (комплектования) под предлогом того, что в ней нет древника. Он колебался.
— Поймите, — сказала я ему наконец откровенно, — один раз попытка вас скомпрометировать не была доведена до конца. Второй раз она может быть удачнее. Вы этого хотите?
Он согласился, но тут же стал искать себе другое место работы — и, действительно, вскоре ушел в педагогический институт. Но осенью 1965 года он еще у нас работал.
Вспоминая все это, я, к своему удивлению, убедилась, что уже тогда, более чем за десять лет до разгрома отдела, конфронтация внутри него была для меня в какой-то степени очевидной. Впоследствии Оля Попова, искусствовед, работавшая в «древней» группе в 1960–1965 годах, рассказывала, что к середине этих лет и она, и ее товарищи находились в постоянном и непримиримом конфликте с Тигановой. Сама она с ней уже просто не разговаривала. А Саша Морозов, человек, не способный ни на какие компромиссы, однажды открыто заявил ей в присутствии всей группы: «Вы, Людмила Владимировна, неправильно избрали себе специальность. Самое уместное для вас место было бы в КГБ!» До меня, конечно, все это не доносилось.
Но я ведь и сама думала о ней примерно то же. Почему же уже тогда не сделала никаких практических выводов? Поразительна все-таки моя беспечность, которую, оказывается, нельзя объяснить даже слепотой!
Чаще всего я просто не думала, что рядом со мной всегда находится враг, только и ожидающий возможности нанести вред, накапливающий «компромат». Обстановка, сложившаяся в библиотеке при Чубарьяне, не позволяла открыто проявиться уже вполне сформировавшейся внутри нашего отдела группе единомышленников Тигановой, к которой начинали примыкать даже некоторые давние наши сотрудники. Но подспудно все это бродило и создавало ощущение какой-то тревоги. Время, когда наш отдел был удивительным по нравственной атмосфере коллективом друзей и соратников, ушло в далекое прошлое. Однако я все еще была уверена, что основной состав сотрудников возьмет верх и не допустит каких-либо крутых перемен. А затем недооценила изменений к худшему при новом директоре (о чем говорилось и выше).
С другой стороны, предпринимать что-либо и при Чубарьяне было не так просто, хотя и возможно. Формально у Тигановой все было в порядке: кандидат наук, давно работающая в отделе, здесь же нами принятая в партию (особенный отблеск на преследование ею впоследствии В.Г. Зиминой бросает тот факт, что именно Зимина дала ей рекомендацию в партию). И хотя в научном отношении она являла собой пустое место — за много лет напечатала одну статью, да и то в основном написанную покровительствовавшим ей Кудрявцевым, — доказать ее профессиональную несостоятельность было почти невозможно. Она легко могла бы возражать на это, доказывая, что, глубоко преданная делу информирования исследователей о рукописных собраниях, она всю жизнь посвящает только их описанию, не работая «для себя», «налево», как некоторые (тут последовал бы кивок в сторону Кобрина, Чудаковой, Зейфман, Мстиславской, Бешенковского и других — одним словом, тех, кто ухитрялся сочетать ежедневную, с утра до вечера, работу в отделе с иными научными занятиями).