Для характеристики поведения Кузичевой в отношении Зиминой не могу не привести еще один факт. В феврале 1980 года отмечалось шестидесятилетие А.А. Зимина, тогда уже тяжело больного, и Валентина Григорьевна взяла отпуск на несколько дней за свой счет. Но случилось так, что в последний из этих дней он скончался. Естественно, она не смогла выйти на другой день на работу. Когда же она через три дня, назавтра после похорон, пришла в отдел, бессердечная эта женщина сказала ей только одно: «Вы не подали мне просьбу об еще трех днях отпуска» — хотя они в этом случае полагались Зиминой по закону.
Сменилось руководство и в секторе хранения. Еще в конце 1977 года Г.Ф. Сафронова, не видя для себя возможности работать в новых условиях, сама попросила перевести ее в группу учета (где и работала потом до 1981 года, когда ушла совсем). На ее место Кузичева пригласила тоже примечательную фигуру — Т. Г. Деревнину. Она была ученицей Петра Андреевича Зайончковского; когда она окончила аспирантуру, он надеялся, что я возьму ее к себе в отдел. Не знаю, что именно меня остановило, но она была мне почему-то несимпатична, и я отказала ему. Она работала в нашей библиотеке в отделе комплектования и все еще надеялась, что я передумаю. При Кузичевой она стала главным хранителем Отдела рукописей. В свете того, что произошло с ней потом, это был уникальный выбор: не каждому случается доверить драгоценные фонды клептоманке! Но даже это сошло им с рук!
Разоблачение Деревниной произошло уже без меня, очевидно в 1979 году, но история была настолько удивительной, что мне тут же о ней рассказали. Она работала в одной комнате с В.В. Огарковой, заменившей в группе комплектования К.И. Бутану, которую после событий 1978 года (о них далее) перевели в другой отдел библиотеки. А по своей работе Деревнина значительную часть времени находилась в соседней комнате — помещении остальных хранителей. Вскоре все работавшие в этих двух комнатах сотрудники (особенно часто — Огаркова, жена высокого военного чина и поэтому богатая) стали замечать, что у них пропадают деньги и вещи. Тиганова, заменявшая ушедшую в декретный отпуск Кузичеву, предприняла решительные меры. Когда у Огарковой еще раз исчезла из кошелька довольно крупная сумма, Тиганова обратилась в угрозыск, и к дню следующей получки в сумочку Огарковой заложили ампулу с красящим веществом, которая должна была лопнуть, если сумочку откроет посторонний. Так все и случилось: воровка была залита краской, полностью уличена, отдана под суд и получила срок. Не знаю ее дальнейшей судьбы. А скандал, конечно, получился невероятный — не знаю, использовала его Тиганова или нет для последующего отстранения Кузичевой от заведования отделом.
Я занималась архивом Гершензона, изо всех сил стремясь закончить работу, написать обзор и уйти совсем из отдела. Бьшо слишком тяжело своими глазами наблюдать, как легко, оказывается, разрушить то дело, на которое ты положил всю жизнь. Но весной 1978 года мы все-таки решили попробовать остановить этот процесс.
ЦК подтверждает режим
Время для подобной акции было мало подходящее: шел период глухого застоя. Новая редакция конституции, принятая в октябре 1977 года, в специальной (6-й) статье закрепила «руководящую и направляющую» роль КПСС. Особый указ Президиума Верховного Совета СССР определял административную ответственность «за нарушение правил охраны и использования памятников истории и культуры». К этому документу можно было прибегать и во благо и во зло — в зависимости от цели. Но внешне было тихо — ни шумных взвизгов в прессе, ни политических процессов. И показалось, что можно попробовать защитить свое важное культурное дело.
Тут надо вспомнить фигуру Георгия Поликарповича Фонотова. Довольно известный тогда (да и до сих пор, думаю) в библиотечных кругах, человек этот в 70-е годы был заместителем В.В. Серова в министерском Управлении библиотек. Я была довольно давно с ним знакома, встречалась на разных заседаниях, на нашем библиотечном Ученом совете, членом которого он, кажется, был или просто туда приглашался. Он казался человеком разумным и более или менее порядочным.
В сложившейся у нас ситуации я решила, что стоит посоветоваться с ним. Сейчас, возвращаясь памятью к этому эпизоду, я начала спрашивать всех, с кем беседовала о прошлом, обращались ли мы сперва к своему руководству, к дирекции библиотеки. Сама я ничего подобного не помнила. Помнила только Мариэтта: она и ходила к директору — но разговор был безуспешен. Сикорский сказал ей: «Делайте шаги, я вас прошу, навстречу молодому руководителю». Думаю, что с самого начала, а особенно после утверждения дирекцией новых правил обслуживания читателей нашего отдела, говорить с руководством ГБЛ не имело никакого смысла. Жаловаться уже приходилось не только на Кузичеву, но и на поощряющих ее Соловьеву и Сикорского.