Но, повторяю, меня на заседание комиссии Пашина не пригласили, я его в глаза не видела и поэтому предоставлю здесь слово Мариэтте Чу-даковой. В письме в редакцию («Литературной газеты»?), написанном, что видно из контекста, в первой половине 1984 года, она рассказала об этом довольно обстоятельно. Вот что она писала.
«Через две — три недели после отправки письма мы узнали, что в библиотеке работает комиссия по нашему письму. Мы ждали, когда будут разговаривать с каждым из нас, со всеми сразу или с кем-либо. Однако никаких встреч с членами комиссии не последовало.
Мы были вызваны в партком библиотеки. Долго ожидали в отдельной комнате, думая, что вот сейчас мы встретимся с членами комиссии. Увидели мы их только за столом заседания, где уже сидело все руководство отдела и те, кто его поддерживал. Началось заседание. Нам предложили высказываться. Выступил каждый из авторов письма. Приводили множество фактов. Говорили, среди прочего, о том, что слова о пропаганде наших фондов были изъяты новым руководством даже из пунктов соцсоревнования, что это важное слово в обиходе отдела прочно заменено словами "утечка информации", что новых сотрудниц отдела обучают: "чем больше отказов читателю, тем лучше", а зав. отделом не стесняется обращаться к сотрудникам со словами: "Под каким предлогом я ему откажу?" Мы говорили о начавшемся разгоне кадров, о воспитании у молодежи пренебрежительного и даже презрительного отношения к науке ("нам не до науки") и к исследователям-читателям, о том, как в коллективе буквально вытравляется воспитанное в нем прежде чувство причастности к науке, к большой культуре. Если раньше каждый сотрудник чувствовал, что он в той или иной степени — участник большого культурного дела, то теперь функции каждого сводились к "выполнению распоряжений" руководства, и это всячески подчеркивалось.
Не буду перечислять большого количества поднятых важных вопросов, имеющих значение для общих задач культуры, науки, поощрения инициативности членов общества и т. п.
В выступлениях руководства отдела ни один факт опровергнут не был. Выступление Л.В. Тигановой носило эмоционально-оценочный характер ("После чтения этого письма хочется принять ванну"), А.П. Кузичева вместо ответа на упреки, адресованные ей, выдвинула бездоказательные обвинения, направленные против прежнего руководства отдела.
Выступление А.И. Пашина целиком брало под защиту руководство отдела. Не оспорив ни одного приведенного нами факта, председатель Комиссии бросил, тем не менее, обвинение авторам письма в дезинформации ЦК и не без цинизма сказал: "Ну вот, вы пожаловались в ЦК — это у нас высшая инстанция, больше вам жаловаться некому!"
Понятно, что после этого раздавались предложения перевести авторов письма в отдел обслуживания или хранения ("Поработали в хорошем отделе — пусть поработают на тяжелых участках") и т. п.
Судьба каждого из авторов письма в последующие годы так или иначе свидетельствовала о происходящем, была следствием происшедшего».
Выслушав рассказ об этом заседании от вернувшихся оттуда своих товарищей, я поняла, что должна немедленно уходить из отдела. Как ни искушены мы были в советских нравах, но стали уже позабывать о 30-х и 40-х годах и не могли себе представить, чтобы в наше время можно было предоставить слово обвинителю и, хоть для приличия, не потребовать объяснений от обвиняемого. Зная хорошо методы Кузичевой и Тигано-вой, я могла ожидать от них любой провокации. Кампанию против нас, и конкретно против меня, они могли бы завершить эффектной пропажей чего-нибудь особенно важного из находившихся у меня в обработке материалов.