Происходившее вскоре после бурных событий 1978 года имело сторону внешнюю, то есть то, что доходило до сотрудников Отдела рукописей, а через них и до меня, и сторону истинную, настолько скрытую, что мы узнали о ней лишь через несколько лет, а многие подробности — только теперь.
Внешне дело обстояло так: сотрудникам было объявлено директором, что на основании приказа Министерства культуры СССР, изданного по выводам комиссии Пашина, отдел закрывается на год для сплошной проверки наличия (как будто для этого были основания!) и для обработки всех еще не обработанных архивных фондов. Остальное содержание приказа оставалось неизвестным. Хотя вредность, да и просто невыполнимость приказа сделать (не только проверить, но и описать!) за год то, что по глубоко продуманным и утвержденным дирекцией же и ученым советом планам предстояло осуществить за 15 лет, были совершенно очевидны, Тиганова, сменившая ушедшую в декретный отпуск Кузичеву, рьяно приступила к исполнению.
Результаты нетрудно было предугадать. Отдел оставался закрыт не год, а полтора. Хотя библиотека в 1980 году рапортовала министерству о выполнении приказа, на самом деле отдел не смог с ним справиться: более 1 000 картонов (то есть примерно 500 000 листов документов) остались не обработанными, и этот хвост тянулся больший срок, чем было предусмотрено нашим перспективным планом (цифры указаны в решении дирекции по отчету Тигановой в 1983 году). Нечего и говорить о качестве описей фондов, составлявшихся в таком скоростном порядке: они были не только крайне примитивны в качестве научно-справочного аппарата, но не обеспечивали и тог самый учет, ради которого все это предпринималось. Во многих фондах даже не подсчитали количество листов в единицах хранения, не зафиксировали его на обложках.
Что же касается проверки наличия, то дело обстояло так. Несмотря на прямую заинтересованность в демонстрации и подтверждении пропаж всего причастного к этой истории руководства — от отдела до Пашина, — проверка показала: все на месте. Тиганова, которая не могла же лично осуществлять огромную проверку, была вынуждена поручить ее большой группе сотрудников — и это исключало возможность каких-либо махинаций. Поэтому все отсутствующие на месте документы постепенно обнаруживались — и в итоге никакие утраты не были зафиксированы. Акты проверки подписаны Тигановой и утверждены директором Карташовым 26 октября 1979 года. Результаты ее никогда не подвергались сомнению, и именно поэтому, когда через несколько лет меня исключали из партии, даже не пробовали пришить к делу какие-либо хищения или пропажи рукописей.
Однако в ряде последующих преследований не раз поднимался вопрос о будто бы имевших место пропажах материалов, конкретно — из архива Булгакова. Поэтому, чтобы не заниматься этим вопросом еще раз, скажу здесь же, что булгаковский архив, после полистного приема его Г.Ф. Сафроновой в 1978 году и проверки в 1979 году, проверялся еще трижды: в 1985 году М. Зотовой (акт утвержден 24 июля 1985 года главным хранителем Л.Н. Сколыгиной и зав. отделом Тигановой), в 1989 году (акт утвержден и.о. главного хранителя Пяттоевой и зав. отделом В.Я. Дерягиным), в 1996 году В.В. Абакумовой и А.Е. Родионовой (акт утвержден 20 января 1997 года и.о. зав. отделом В.Ф. Молчановым).
При всех проверках архив оказался в полной сохранности, что, как мы увидим, не помешало обвинять нас в хищениях из него.
Научной же работе в стране закрытие на длительный срок одного из крупных архивохранилищ нанесло ощутимый ущерб. Тормозились исследования в ряде институтов, сорваны были плановые сроки многих изданий. Но это, разумеется, никого не волновало, кроме самих ученых, терпеливо ожидавших, когда прекратится действие бессмысленного приказа. Как и все другие, я испытывала трудности в работе (мы с Сережей готовили тогда к печати первый том сочинений и писем М.А. Фонвизина, но, к счастью, до закрытия отдела успели скопировать те из печатавшихся в нем материалов декабриста, которые хранились в нашем отделе). И лишь много позже я поняла, как важна была именно для меня тогдашняя проверка наличия: только ее благоприятные результаты позволили мне потом успешно отвергать все обвинения о будто бы «раскраденных» в мое время или нелегально переданных за границу рукописях. Только она доказывает, что, если впоследствии окончательно подтвердятся значительные хищения, выявленные при новой проверке, производившейся уже в середине 90-х годов (о чем не раз писалось в прессе), то это означает, что они совершились именно при моих преемниках.