Следующий выпад нового директора — попытка помешать докторской защите Чудаковой — был парирован обращением последней в ВАК, и Карташову пришлось смириться с тем, что весной 1980 года она все-таки защитилась.
Известного уже исследователя, которому ученый совет самой библиотеки только что присудил степень доктора наук, было не так просто сразу после этого преследовать. Карташов не решился препятствовать ее переходу в Научно-исследовательский отдел библиотековедения, в сектор социологии чтения, которым заведовала В.Д. Стельмах, а вместе с ней работали такие в то время молодые, а теперь широко известные социологи, как Борис Дубин и Лев Гудков. Но, смирившись с этим, директор последовательно создавал такие условия, которые должны были вынудить ее расстаться с библиотекой совсем. Достаточно сказать, что ей отказывали не только в командировках на научные конференции, но и в отпусках за свой счет, а для того, например, чтобы прочесть в Таллинне короткий курс лекций по истории советской литературы 20-х годов, ей пришлось три воскресенья работать на овощной базе и получить, таким образом, три дня «отгула». Я заимствую все эти сведения из ее уже приводившегося частично письма в редакцию ЛГ, написанного в 1984 году, в русле начавшихся протестов общественности против порядков, установленных в Отделе рукописей ГБЛ.
Потом один за другим уходили из нашего отдела лучшие его сотрудники и приходили новые, которым не у кого уже было учиться, а большинство из них к этому и не стремилось. Профессиональный уровень коллектива резко падал.
Кульминацией новых порядков стали еще одни «Правила работы в читальном зале Отдела рукописей ГБЛ», вступившие в силу с 1 января 1984 года, но фактически введенные с 1983 года. Они были важным орудием борьбы с «антисоветской акцией ЦРУ», какой явилось, по мнению тогдашнего руководства библиотеки и отдела, американское собрание сочинений Булгакова. О «борьбе» этой будет подробно рассказано ниже, но без рассмотрения новых правил нельзя понять, во что был уже превращен Отдел рукописей.
И по старому, действовавшему в мое время, и по новому, изданному в 1980 году, Положению о Государственном архивном фонде СССР правила работы архивов любой ведомственной подчиненности должны были соответствовать нормам, принятым в советском архивном деле, и утверждаться главой данного ведомства после согласования с Главархивом. Ничто из этой нормы в данном случае не соблюдалось: новые правила, составленные Тигановой, остались вообще не известными Главархиву, а утверждены были не министром культуры СССР и даже не директором библиотеки, а лишь его заместителем Фенелоновым. Неудивительно, что они могли резко противоречить даже довольно суровым, действовавшим тогда правилам работы государственных архивов.
Если по нормам последних для занятий требовалось только ходатайство организации (для студентов — ректора вуза), и даже оговаривалась возможность допуска просто по личным заявлениям граждан, то Отдел рукописей вводил неслыханные ограничения: допускались, во-первых, только читатели библиотеки, что сразу отсекало студенчество (в ГБЛ уже давно не было общего читального зала, и студентов в нее не записывали); во-вторых, возможность стать читателем по личному заявлению исключалась. Были четко обозначены лишь две категории граждан, которые такую возможность имели: «научные сотрудники и аспиранты».
Это сразу закрывало отдел для огромной массы исследователей — даже членов любых творческих союзов или преподавателей высших учебных заведений. Не говорю уже о совершенно незаконном условии — наличии служебного удостоверения, соответствующего заявленной читателем тематике. В соответствии с таким попросту безумным требованием в отдел не мог попасть ни один исследователь, не работающий где-либо в штате или занимающийся научной работой помимо своей служебной деятельности. Но и при записи работающих библиотека оставляла за собой право «согласовывать этот вопрос с учреждением, в котором работает читатель». Представим теперь себе, как легко было отказать в записи такому, например, известному исследователю истории Древней Руси, как Я.С. Лурье, к моменту появления правил только что ушедшему на пенсию. Удивительно, что при обосновании отказа мне в том же (о чем еще будет речь) Тиганова и ее библиотечные и министерские защитники не воспользовались этими замечательными правилами, вполне ко мне применимыми, а предпочли городить кучу клеветы.