Наконец, одним из самых блистательных пунктов этих правил была трактовка права на публикацию хранящихся в отделе документов. По действовавшим даже тогда архивным нормам этот вопрос вообще выходил за пределы компетенции архива — предоставленными исследователю документами он мог распоряжаться по своему усмотрению. Другое дело, что на практике архивам, конечно, небезразлично, будет ли исследователь публиковать документ, — знать это следует и в справочно-библиографических целях, и чтобы планировать собственную публика-торскую деятельность архива, и чтобы, избегая дублирования и охраняя приоритет, поставить в известность другого исследователя, если он намеревается работать с тем же документом. Теперь же библиотека попросту присваивала себе право разрешать или не разрешать публикацию. Самое удивительное, что когда потом общественный протест вокруг Отдела рукописей принял небывалые масштабы, прорвавшись на страницы печати, министерство не только не вздумало наказать или, по крайней мере, отстранить от работы скомпрометировавших его инициаторов подобных порядков, но в течение ряда лет последовательно и упорно брало их под защиту. Об этом — в следующих главах.
Первые годы после ухода из библиотеки протекали для меня весьма благополучно и плодотворно. Помимо участия в подготовке к печати новых герценовских томов «Литературного наследства», что входило теперь в мои служебные обязанности по И МЛ И, я в 1979–1983 годах занималась преимущественно декабристами. После первого тома серии «Полярная звезда», посвященного М.А. Фонвизину, который состоял только из писем декабриста и вышел в 1979 году, мы с Сережей сразу приступили ко второму — к сочинениям. И это оказалось гораздо сложнее. Достаточно сказать, что, завершив свои долгие разыскания сохранившихся автографов и многочисленных списков произведений Фонвизина, мы сочли необходимым написать и поместить во втором томе специальное археографическое исследование истории и судьбы письменного наследия декабриста. Хотя большая часть написанного Фонвизиным в разное время уже издавалась, но сведенные воедино его сочинения, неожиданно для нас самих, позволили понять и представить читателям истинный масштаб этого мыслителя, единственного декабриста, опередившего свое время и оказавшегося способным к концу жизни воспринять идеи следующей исторической эпохи. Как далеко ушла наша работа от моей давней статьи об архиве Фонвизина! Этот том мы сдали в печать в 1981 году, и в следующем он вышел в свет.
Я напечатала и еще две статьи на те же темы, выходившие за пределы задач томов «Полярной звезды»: о работе Фонвизина «Обозрение проявлений политической жизни в России» в русской заграничной печати середины XIX века (1981) и «Из истории утопического социализма в России. Декабрист М.А. Фонвизин и «русский социализм» Герцена» (1985). А еще печатались ранее скопированные мною письма из архива И.И. Пущина и некоторые статьи по архивному делу. Продолжала я заниматься и прежними своими темами — воспоминаниями А.О. Смирновой-Россет и дневником А.Г. Достоевской. Одним словом, дела хватало.
Я старалась не думать о происходившем в Отделе рукописей, чтобы не причинять себе боль от известий о планомерном разрушении всего сделанного нами и отказе от всего, что нами задумывалось на будущее. Кроме того, в самом отделе к началу 80-х годов оставалось уже очень мало близких мне людей. Поэтому я и помню об этом очень немногое.
Но из сохранившихся документов ясно, что уже к середине 1980 года сплоченная компания, разметавшая нас двумя годами ранее, теперь представляла собой клубок сцепившихся в драке собак, В июле 1980 года, когда Кузичева была в очередном отпуске, Тиганова написала заместителю директора Фенелонову (после смерти Соловьевой курировавшему Отдел рукописей) докладную записку с просьбой освободить ее от должности заместителя заведующей отделом, так как она «по всем принципиальным вопросам расходится с Кузичевой». Нина Щербачева вспоминает, что к этому времени Тиганова уже настойчиво добивалась дискредитации и увольнения Кузичевой, пользуясь, кстати, теми же аргументами, какие выдвигали в 1978 году сотрудники в письме в ЦК. Цинизма этим оборотням было не занимать. Фенело-нов начертал на ее докладной: «Отложить решение вопроса до возвращения Кузичевой из отпуска». Однако вопрос не был все-таки сразу решен так, как хотела Тиганова, и она перешла к более решительным действиям.