Вот от этой-то похвалы что есть силы и отбивался Пушкинский Дом. Представленная институтом Ленинградскому обкому КПСС в мае 1984 года «объяснительная записка» и.о. директора А.Н. Иезуитова сохранилась. Это на редкость выразительный документ, в сущности донос на А.А. Нинова и его сотрудников, который нельзя читать без отвращения, — кажется, что в нем воплотились не только позорное для ученого униженное пресмыкательство перед властью и жалкая личность автора, жаждущего лишь сохранить за собой недавно врученное ему кресло, но и вообще положение гуманитарной науки в тогдашней нашей стране. Противореча себе и виляя, вынужденный признать, что сперва дал Нинову согласие на сотрудничество в издании театрального наследия Булгакова, а потом отказал ему даже в выдаче описи фонда, этот деятель, прибегая к прямой лжи, утверждал, что «по существующим в нашей стране архивным правилам полная опись на руки посетителям не выдается и посетители архива не допускаются к бесконтрольно-самостоятельному и фронтальному просмотру интересующего их фонда». «К. Проффер, — добавлял он, полемизируя с Ниновым, доказывавшим, что факт американского издания должен лишь стимулировать отечественные, — известный американский издатель-антисоветчик в данном случае нам не пример и не указ».
Тут уж не знаешь, что сказать: одни, борясь с «мировой закулисой», требуют немедленных отечественных изданий (осуществляемых, впрочем, «доверенными лицами»), другие считают своим долгом в тех же целях преграждать этим изданиям путь!
Из записки выясняется, кстати, что в свое время, во исполнение, очевидно, постановления Секретариата ЦК, подвергнут был острой критике за доступ к фондам иностранцев и рукописный отдел ИРЛИ, о чем состоялось специальное решение Василеостровского РК КПСС от 21 марта 1980 года. «Повторять в какой бы то ни было мере в угоду А.А. Нинову и его сотрудникам свой прежний весьма горький и поучительный опыт ИРЛИ отнюдь не намерен и твердо стоит на почве существующих официальных правил и положений», — клялся Иезуитов, разъясняя, что хранящийся там фонд Булгакова вообще закрыт для посетителей.
Напомню теперь, что все эти страсти разыгрывались на фоне ужесточения «холодной войны», спровоцированного последними акциями умирающего Андропова. В феврале 1984 года, после его смерти, правящая клика возвела на престол полумертвого Черненко и продолжила свои антиамериканские игры; так, в августе был объявлен бойкот Олимпиады в Лос-Анджелесе. До наступления новой эпохи оставались считанные месяцы — а никто из участников той истории, о которой я веду рассказ, об этом не подозревал. И тем не менее в тогдашней драматической для страны обстановке все мы были свидетелями очевидной уже консолидации прогрессивных общественных сил, нашедшей свое отражение и в таком частном явлении, как конфликт вокруг Ленинской библиотеки.
В первой половине 1984 года, помимо действий руководства Отдела рукописей ГБЛ, ставших вскоре достоянием гласности, — и протест против них принял, таким образом, общественный характер, — в самой библиотеке происходили внутренние события, которые снова вывели на авансцену мою скромную пенсионерскую персону.
В феврале 1984 года Тиганова подала директору докладную записку о результатах проведенного в Отделе рукописей в течение месяца «административного расследования». Ею и ее помощниками были подняты и изучены все документы о допуске, выдаче и копировании материалов для зарубежных исследователей — пока только за 60—70-е годы. Поскольку записка явилась исходным документом для происходившего далее с В.Г. Зиминой и еще более со мной, полагаю, что ее необходимо представить здесь почти полностью.
«Выявлено, — говорилось в этом доносе, — что в ОР в течение многих лет, особенно в 1960-е — 1970-е годы, существовала практика предоставления неизданных в Советском Союзе архивных материалов из необработанных еще архивов. Это является грубейшим нарушением правил…». Далее следовали пункты обвинений — значительно шире тех, какие предоставлялись в 1978 году комиссии Пашина, но еще далеко не все фигурировавшие впоследствии. Пункты были подобраны таким образом, чтобы обвинить не только и пока даже не столько меня, сколько мою заместительницу В. Г. Зимину, подписывавшую бумаги исследователей в мое отсутствие по болезни или во время отпусков (и смотревшую на вещи так же, как и я).