Я не просто не признала чего-либо незаконного в своих вполне обычных действиях в этом случае, но попыталась разыскать кого-нибудь из сотрудников Института востоковедения, занимавшихся делегацией почти за 30 лет до этого. И мне повезло: руководивший в 1957 году приемом американской делегации известнейший востоковед проф. И.С. Брагинский хорошо помнил обстоятельства дела и письменно изложил их, отвечая на направленный ему по моему настоянию запрос партбюро ИМЛИ. Кроме того, мне прислали из-за границы ксерокопии страниц из каталогов тамошних библиотек, где значилось то же издание. Изменило это что-нибудь? Ничуть! Пункт обвинения продолжал фигурировать в моем деле вплоть до Комиссии партийного контроля ЦК, о которой речь пойдет дальше.
И большое партсобрание ИМЛИ, состоявшееся, вероятно, в апреле 1985 года и продолжавшееся несколько часов, протекало в соответствующем ключе. Ни письмо Брагинского, ни другие письма, написанные в мое оправдание в ответ на запросы партбюро, не были оглашены, несмотря на мои настояния. Директор института Бердников, которому я некогда так много помогала в его работе над книгой о Чехове, теперь в упор меня не видел. Институтские «корифеи» типа Овчаренко или Дал-гат выступали один за другим, распространяясь об ущербе, нанесенном мною советской науке. Если верить им, то дело должно было идти далеко не о столь скромном наказании, как партийное взыскание. Это, конечно, не могло меня удивить. От многих участников действа, например, от Эммы Полоцкой или Нины Дикушиной я ничего, кроме полного конформизма, и не ожидала. Но от многих других ждала иного.
Сейчас, когда я вспоминаю это собрание, меня поражает тот страх, который, значит, снова овладел многими, как мне казалось, порядочными людьми, не позволяя им выступить в защиту моей — очевидной для них — совершенной невиновности и даже просто проголосовать против. Вот какова была атмосфера 1985 года! А между тем с марта этого года во главе страны стоял уже новый генсек, готовый сыграть свою историческую роль. Но не только ровно ничего не изменилось еще, но и не предчувствовшгось. Не восстанови я это теперь по необходимости в памяти, я не смогла бы отдать себе полного отчета в происходившем тогда. Слишком многое мы уже забываем.
Еще до собрания, но после разговора с вернувшимся из райкома расстроенным Ващенко, я была потрясена позицией человека, в безупречной порядочности которого до тех пор не сомневалась, — Зямы Па-перного. Он уже давно не состоял в партии, проявив незаурядную смелость, когда, исключенный, не пожелал просить о восстановлении. Но он давно работал в институте, со многими был дружен, и понятно, что, готовясь к собранию, я встретилась на нейтральной территории со столь давним моим приятелем, считавшим себя обязанным мне за многолетнюю дружескую помощь, и попросила кое с кем переговорить, чтобы меня поддержали. В ответ я получила решительный отказ, даже не смягченный какими-либо извинениями. «Я в это путаться не буду», — сказал он, разом прекращая разговор. Более я с ним никогда не общалась и забыть этого не смогла.
На самом же собрании я с изумлением видела, что ни слова не говорят в мою защиту такие все прекрасно понимающие люди, как Вера Кутейщикова (жена Л.С. Осповата) или Ю.В. Манн. Конечно, я от волнения видела все как в тумане и совершенно не знала, как голосовали, вообще — присутствовали ли многие состоявшие в институтской парторганизации и дружившие со мной, например, Е.Б. Пастернак или Вадим Ковский (впоследствии я выяснила, что в это время Вадим не работал в институте, перейдя на пару лет в журнал «Дружба народов»). Но все же и в сборище изуродованных страхом людей нашлись смельчаки, посчитавшие своим долгом выступить в мою защиту. И это были люди практически незнакомые, как, например, Е. Кацева. Они выступали по принципиальным соображениям, протестуя против явно гэбэшной подоплеки дела. Особенно выразительным оказалось выступление молодого Гасана Гусейнова, начавшего словами: «Да что же здесь происходит, в конце концов?» Конечно, их выступления не изменили предписанное заранее решение о строгом выговоре «с занесением» — они только помогли не потерять окончательно веру в людей. Но и при голосовании все-таки поднялось немало рук против.