Получив в Киевском райкоме новый партбилет, я пошла в стол учета, полагая, что должна снова стать на учет в ту организацию, где состояла прежде, в ИМЛИ. Но они заранее предупредили райком о своем отказе. Теперь я окончательно ушла из Киевского района и дальше, как и все пенсионеры, числилась по месту жительства.
После этого мне предстояла новая апелляция, уже на Старую площадь, в Комитет партийного контроля ЦК КПСС. Тут дело протекало еще любопытнее. Занималась моим делом инструктор комитета Анна Васильевна Киценко, фигура, настолько принадлежавшая «к раныпему времени», что казалась уместной в ведомстве даже не Берии, а скорее Ежова. Когда я впервые встретилась с ней, вероятно, в декабре 1985-го или январе 1986 года, то сразу поняла, что она не только не склонна смягчать предыдущее решение, а ищет лишь новый «компромат», предполагая вернуться к решению райкома. На следующей встрече она устроила мне очную ставку с секретарем парткома ГБЛ Карагодиной, принесшей пресловутое «досье» и еще разные аналогичные дополнительные бумажки. Упомяну, что, пока мы с Карагодиной дожидались в коридоре отлучившуюся куда-то Киценко, я не смогла удержаться от вопроса, как она, близко знавшая меня десятки лет, могла взять на себя подобную функцию. И та не удержалась от ответа: «Разве вы не понимаете, что нам приказали?» А через несколько минут мы уже сидели напротив друг друга за столом в кабинете Киценко и Карагодина произносила свои обвинительные речи под благосклонные кивки высокой партийной чиновницы.
Но дальше дело приняло неожиданный для Киценко оборот. В стране происходило нечто более важное, чем мое персональное дело. В феврале — марте 1986 года состоялся 27-й съезд партии, с которого уже явно началось новое время. Горбачев сделал первый шаг по своей исторической стезе. Каково было закоренелым монстрам типа Киценко принимать новые веяния, можно себе представить. Но принимать приходилось. И при следующей нашей встрече, накануне рассмотрения моей апелляции на заседании КПК, я с удивлением услышала, что она уже отбросила, как не подтвердившиеся, почти все, ею же предъявлявшиеся мне совсем недавно, факты. Хотя все мы по достоинству оценили значение съезда, я все-таки не предполагала, что он может оказать столь быстрое и непосредственное воздействие на мой частный вопрос. Зато это хорошо понимали на Старой площади.
И на самом заседании, которое вел не Соломенцев (глава КПК), а кто-то из его заместителей (не помню — кто), весь разговор со мной шел уже во вполне доброжелательном ключе. Проект решения гласил: выговор «за нарушение должностной инструкции в период заведования ОР ГБЛ», причем имелись в виду три пункта из множества прежних — копирование литографированного каталога собрания Гинцбурга, допуск в отдел Суперфина, когда он был студентом 2-го курса (а не дипломником, как полагалось), и, наконец, копирование Переверзева для X. Скотт. Я согласилась только с последним пунктом, на чем мы и остановились.
Чтобы более к этому не возвращаться, скажу, что впоследствии, в августе 1991 года я отослала партбилет по почте в свою парторганизацию, в короткой записке объяснив, почему считаю постыдным принадлежать к этой партии.
У Зиминой же дело завершилось несколько иначе. Когда она осенью 1986 года обратилась с просьбой снять выговор (по партийному уставу, через некоторый срок возникала такая возможность), то партсобрание ОР 13 октября 1986 года отказало, ссылаясь на то, что она по-прежнему не признает своих ошибок. Гораздо позднее, в 1988 году она снова подала апелляцию в горком, но там уже даже не стали ее рассматривать.
За права ученого
Между тем моя жизнь в эти годы, конечно, вовсе не исчерпывалась медленно тянувшейся процедурой персонального дела. Прежде всего, я продолжала добиваться, чтобы меня допустили к занятиям в Отделе рукописей, без чего не могла осуществить давно задуманную и особенно важную для меня работу: полноценное издание воспоминаний А.О. Смирновой-Россет.
Выступив в 1977 году с докладом о мемуарах Смирновой на Пушкинской конференции в Тбилиси, где я побывала в музее ее имени, организованном ее правнуком М.Г. Смирновым, повидала подлинники давно известных ее портретов, приобщилась к атмосфере этого дома, сохранившей в неприкосновенности дух ушедшего века, я потом, переработав доклад, напечатала его в очередном, IX томе серии «Пушкин. Исследования и материалы» (в 1979 году). Еще готовясь к докладу, я получила ксерокопии части текста мемуаров, на что потом постоянно ссылался Карташов в своих ответах. К тому времени я была на пенсии, но надеялась, завершив свои большие герценовские работы, вернуться к Смирновой и вплотную приступить к изданию ее мемуаров. Я уже понимала, как надо поступить с этим сложным многовариантным текстом, нуждающемся к тому же в переводе с разных языков. Но для работы было необходимо все время видеть перед собой все 27 тетрадей. А когда у меня наконец освободилось время, мне как раз и отказали в записи в ОР.