Разумеется, я вовсе не собиралась смиряться со всеми отказами и мне, и выступившим в мою защиту в 1984 году ученым и, невзирая ни на какие преследования по партийной линии, продолжала добиваться своих прав. В конце 1984 года я обратилась с письмом к министру, заявляя, что никакие мои неправильные действия в прошлом в качестве администратора, если и будет доказано, что они имели место, не имеют отношения к моему праву лица, обладающего ученой степенью, продолжать заниматься наукой, — и настаивая на отмене запрета, преграждающего мне доступ к источникам. Тут даже министерские чиновники поняли, что нужно найти способ отделаться от меня — и не допуская к занятиям, и не давая повода обратиться в суд. Выпутаться из непростой ситуации было поручено B.C. Лесохиной. И когда я в начале 1985 года снова обратилась к ней по этому поводу, она прибегла к хорошо продуманной уловке: пригласила меня к себе на беседу, а в последующих своих отказах ссылалась не на какие-либо аргументы, а «на соображения, высказанные Вам в ходе личной беседы». Так буквально сказано в ее письме мне от 25 апреля 1985 года, заверенная нотариальная копия которого сохранилась (так же она отвечала мне позднее, в 1986 и 1987 году). Я плохо помню мои тогдашние намерения, но само наличие нотариальной копии убеждает в том, что я предполагала обратиться в суд. Эти планы были, вероятно, оставлены мною после исключения из партии.
Саму же мою беседу с Лесохиной я помню хорошо. На столе у нее лежала папка с ксерокопиями подписанных мною в течение 30 лет читательских карточек и заказов на копии — то самое «досье», о котором речь шла выше. Она предъявляла их мне одну за другой, а я всякий раз обосновывала законность своих действий. В случаях некоторых особенно глупых обвинений мне не удавалось удержаться от смеха — настолько нелепой представлялась необходимость объяснять что-то и без того очевидное. В какой-то момент мои насмешки показалось ей настолько обидными, что она сорвалась, вышла из предписанного ей корректного тона и заорала: «Вы нас всех, министерских работников, считаете невеждами и дураками!» «Что же, — ответила я, — это недалеко от истины!» Не ясно ли, каким мог быть результат этой беседы?
Я продолжала, однако, насколько возможно было, заниматься мемуарами Смирновой и кое-что из них публиковала, считая, что эти частичные публикации помогут мне добиться возможности использовать все нужные рукописи в О Р. Надо с благодарностью сказать о тех, кто помогал — и помогал именно в тот момент. Алла Латынина предложила мне целую полосу в «Литературной газете» — публикация появилась 13 февраля 1985 года, уже в ходе моего персонального дела. Вадим Вацуро дал возможность включить фрагмент мемуаров во 2-й том издания «Пушкин в воспоминаниях современников». Д.С. Лихачев и Б.Ф. Егоров, председатель и заместитель председателя редколлегии «Литературных памятников», утвердили мою заявку на публикацию мемуаров Смирновой в этой серии, что позволяло им требовать для меня доступа к подлинникам.
Но меня еще долгие годы продолжали не допускать к занятиям в ОР, и в результате подготовленные мною воспоминания Смирновой вышли наконец в свет под редакцией В.Э. Вацуро только в 1989 году, через десять лет после первой моей публикации о них.
К сказанному нужно добавить еще и такой выразительный факт. По окончании моего персонального дела я обратилась с письмом на имя секретаря ЦК КПСС А.Н. Яковлева, где просила прекратить теперь запрет на мои занятия в Отделе рукописей ГБЛ. Еще раньше о том же его просил Д.С. Лихачев. Я понимала, конечно, что секретарь ЦК не будет лично заниматься таким вопросом, но не могла представить себе, что его аппарат направит наши письма тому самому Пашину, который по уши замешан был в долголетнем уже преследовании меня и на действия которого я прямо жаловалась в своем письме.
Резуиьтат оказался такой. Вместо полагающегося письменного ответа Пашин просто позвонил Лихачеву и, в неуважительном тоне упрекнув ею в заступничестве за человека, о злоупотреблениях которого он не имеет понятия (таких злоупотреблениях, которые он, Пашин, не вправе даже разглашать!), сообщил об отказе на его просьбу. Мое же письмо было спущено в министерство, и я получила еще один стереотипный отказ Лесохиной.