Для понимания общей обстановки напомню, что в том же месяце вышел на экраны фильм Абуладзе «Покаяние», а в последних числах его состоялся пленум ЦК КПСС, где были приняты решения о «демократизации общества и политике гласности». А в феврале 1987 года секретариат Союза писателей СССР посмертно восстановил в числе членов Пастернака, исключенного некогда за публикацию за границей романа «Доктор Живаго». Этот факт бросает особенно интересный отблеск на развернувшуюся в конце того же года очередную схватку вокруг архива Булгакова, в которой, как мы увидим, немаловажную роль играл именно вопрос о правомерности издания его сочинений за границей.
Я в январе была, как обычно, в санатории в Кисловодске и не могла присутствовать на заседании клуба. Пошел туда, по моей просьбе, мой сын Юра. У него сохранилась старая записная книжка с короткими заметками и перечислением выступавших. Сейчас она пригодилась для установления круга участников обсуждения. Я же, вернувшись в Москву, написала большое письмо руководившему дискуссией журналисту А.И. Левикову, которое теперь помогает мне в восстановлении многих деталей. В материалах Министерства культуры сохранился и другой документ об этом заседании: «справка», составленная кем-то из присутствовавших там министерских чиновников — скорее всего, начальницей отдела научных библиотек Н.В. Гавриленко (для Лесохиной текст слишком грамотен).
Разумеется, «справка» описывает обсуждение возмущенно — тем яснее становится, насколько оно вышло за пределы вопросов о строительстве метро и его последствиях, какому публичному осуждению была впервые подвергнута вся деятельность библиотеки и самого министерства.
Утверждалось, что директору ГБЛ, представителям ГлавАПУ г. Москвы, Мосметростроя и Министерства культуры СССР «не только отводилась роль оправдывающихся, но и не было по сути дано права ответить своим оппонентам».
«Обсуждение статей Чайковской, — пишут чиновники далее, — больше походило на судилище, расправу, нежели на дискуссию равных сторон. В основном обсуждение было сконцентрировано на второй части статьи "Сопротивление", где говорится о деградации ГБЛ как научного центра, недоступности Библиотеки для широких масс трудящихся, разгоне научных кадров, работе с рукописными фондами. Постепенно круг обсуждаемых вопросов сузился до осуждения работы отдела рукописей ГБЛ, а правильнее сказать, до вопроса о доступности фонда М.А. Булгакова». Читая эти слова, я не могла не подумать, какое удовлетворение испытал бы Михаил Афанасьевич, узнай он, что именно его творчество, его рукописи стали яблоком раздора между мракобесием и свободной мыслью!
Заседание продолжалось более пяти часов, выступали журналисты, писатели, ученые. В «справке» приведены выступления лишь немногих из них (Н.Я. Эйдельмана, С.О. Шмидта, М.О. Чудаковой), только названы, помимо Чайковской, критик Наталья Иванова, писательница И. Грекова, Ю.П. Благоволина, но пафос всех этих и других выступлений очевиден. По записям Юры я могу дополнить перечень критиков библиотеки еще, например, именами Олега Волкова (писателя, мемуариста, бывшего узника ГУЛАГа), Л. Лазарева, Ю.Н. Афанасьева. Натан требовал гласности в деле доступа к печатному и письменному слову и обсуждения критериев спеихрана. Шмидт критиковал правила пользования ОР, доказывая, что они необоснованно ужесточают правила, существующие в госархивах. Мариэтта — цитирую «справку» — «охарактеризовала деятельность дирекции Библиотеки и Министерства культуры СССР в целом как вандализм, варварство, а работу по упорядочению учета и выдачи рукописей как охоту на ведьм».
Когда же некая Кубарева из ИМЛИ (она и впоследствии будет фигурировать среди пылких защитников Тигановой и Лосева) в своем выступлении попыталась задать Мариэтте любимый вопрос этой компании: «как неопубликованные рукописи из фонда М.А. Булгакова, в период, когда с ним работала Чудакова, попали за рубеж и были опубликованы К. Проффером в антисоветском издательстве "Ардис"?», — то председательствующий Левиков просто лишил ее слова.
Выступления Лесохиной, Фенелонова и Карташова характеризовались выступавшими как «недостойная позиция», «позор», а в адрес последнего и Лосева звучали даже буквально воспроизведенные в «справке» слова «типа: "сеньор ничтожество", "черносотенное выступление", "сумасшедшие" и др.»