Но самое главное было в конце. Наконец-то публичному обвинению нас в том, что «бесценные рукописи Булгакова оказались за рубежом», подыскали подкрепление более основательным в глазах читателей свидетельством несомненного специалиста, автора книги «Творческий путь / Михаила Булгакова» (1983). Яновская утверждала, что из архива писате-V. ля пропали его рукописи и корректуры. Разумеется, я тут же написала в «Литературную газету», где готовился обзор откликов на интервью Мариэтты, и по пунктам опровергла всю ложь, содержавшуюся в письме Яновской, изложив историю наших с ней взаимоотношений.
Конец 1987 года прошел для нас под знаком этой схватки и внутри библиотеки, и на страницах печати. Борьба между «Литературной газетой» и «Советской Россией» была борьбой между новым и старым, открытым миру и косным, затхлым.
Внутри Отдела рукописей дело протекало так: группа народного контроля проверила итоги работы за 9 месяцев и пришла к угрожающим для руководства выводам. Столь заурядная и формальная процедура на сей раз превратилась в важный момент борьбы противостоящих друг другу частей коллектива. Против руководства отдела и его окружения выступили теперь не только старые сотрудники, с которыми «уже десять лет боролась» эта компания, но и часть той молодежи, которая долго верила всем басням Тигановой о прошлом OR
Группа народного контроля, во главе которой Тиганова поставила Таню Николаеву, будучи уверена в преданности ей этой молодой сотрудницы, внезапно — прошу прощения за невольный каламбур — вышла из под контроля. Акт комиссии вскрыл не просто недостатки в работе, а полный ее провал (акт был впоследствии предоставлен авторами Е.И. Кузьмину, в архиве которого я и имела возможность с ним познакомиться). Намеченная обработка фондов, весьма благополучно выглядевшая в отчетах отдела, на самом деле оказалась не осуществлена и наполовину, в ряде случаев и не начата (так, в акте говорилось, что Н.В. Зейфман, которая должна была завершить описание 160 картонов Музейного собрания, к октябрю не получила еще ни одного картона, — а самое интересное состояло в том, что эти 160 картонов в отчете отдела еще за 1983 год значились уже описанными!). Точно так же поступали с подготовкой к печати очередных выпусков «Записок ОР» — в отчетах отдела показывали сданными в издательство выпуски, над которыми лишь начиналась работа. Стало совершенно очевидным, что ложь, на которой зиждились все отношения Тигановой с внешним миром, давно и успешно применялась ею и по отношению к своему непосредственному начальству (не могу не прибавить, что, как сообщила мне Нина Щер-бачева, работающая теперь в Отделе библиотек Министерства культуры РФ и специально в этом разбиравшаяся, ровно так же долгие годы действовал нынешний руководитель Отдела рукописей В.Ф. Молчанов — и опять-таки никто из много раз менявшихся с тех пор директоров библиотеки не потрудился добраться до истины).
Открылись глаза у многих сотрудников отдела, пришедших туда в течение последнего десятилетия. Таня Николаева рассказывала Кузьмину: «Попросили у Тигановой экземпляр отчета, который был представлен в дирекцию. И не поверили собственным глазам. […] Стало обнаруживаться, что уже не первый год администрация отдела, мягко говоря, вводит в заблуждение и нашу доверчивую дирекцию, и министерство, и Главное архивное управление». С горечью она объясняла: «Вот тогда-то я окончательно поняла — далеко не сразу, не в один момент — что ни единому слову этих людей нельзя верить, а ведь я верила, и много лет. И не только я одна. Много лет отдел жил в атмосфере лжи […] Достаточно хоть в чем-то было не согласиться с начальством, как вдруг ты узнаешь, что ты, оказывается, и враг народа, и пособник сионистов, и агент ЦРУ, и клеврет Чудаковой и Житомирской, хотя ты их ни разу не видел. Что вы смеетесь? Это наша жизнь». Думаю, что хотя от таких обвинений в ОР теперь отказались в духе времени, но суть не изменилась. Да и как она могла бы измениться в учреждении, во главе которого и сегодня стоят Молчанов и Лосев?