Говорилось о «многолетней репутации склочника», подтверждавшейся «везде, где бы он ни работал». Авторы письма рассказывали, как его по этой причине уволили из группы в МГУ, работавшей над составлением Архангельского областного словаря (прибавлю от себя: позднее, в 1980 году, ему удалось защитить на основе материалов, собранных группой, докторскую диссертацию «Русская деловая речь на Севере в XV–XVII вв.»). Оттуда Дерягин перекочевал на должность ответственного секретаря журнала «Русская речь», где заведующей редакцией была его жена (снова скажу в скобках: сам факт такого семейного подряда — как правило, совершенно недопустимого в советское время — любому современнику говорит о многом; вряд ли дело обошлось без заинтересованности органов в этом альянсе). Кончилось это тоже плохо — предоставлю снова слово ученым: «В 1972 году издательство "Наука" вынуждено было поставить вопрос об освобождении его от должности за создание нездоровой обстановки в коллективе, а также проявление моральной нечистоплотности (неблаговидные гонорарные расчеты, которые осуществлялись при содействии его жены Н.Г. Бландовой)». Далее — склочные войны в Институте русского языка, которые Дерягин вел, «используя самые недостойные приемы и средства». Потерпев поражение, он в конце 1985 года нашел пристанище в Историко-архивном институте.
Сейчас не выяснить уже, по чьей рекомендации взял его к себе тогдашний ректор института Н.П. Красавченко, которого меньше всего можно упрекнуть во взглядах, близких к дерягинским. Но уж когда в следующем году Красавченко сменил Ю.Н. Афанасьев, то вскоре повторилась знакомая, а в данном случае неизбежная история: конфликт Дерягина с руководством института, дружный протест коллектива, в результате которого он не был избран в состав Ученого совета. Разбиравшаяся в этом комиссия установила, что он среди прочего приписал себе 1000 часов учебных занятий, которых не давал. Ему стало ясно, что пора уносить ноги. Вот тут-то его и пригрели Тиганова с Карташовым.
22 марта Секретариат ЦК потребовал от министерства ответа на это новое письмо ученых. Копия ответа А.Н. Яковлеву, подписанного Н.П. Силковой, сохранилась в делах министерства. Силкова беззастенчиво игнорировала в своем письме все сказанное о Дерягине в письме ученых, и слово в слово повторила ответ министра в «Советской культуре». Но поскольку ее текст предназначался уже не для печати, в нем снова фигурировали не копии, а «материалы из архива Булгакова, переданные за рубеж неофициальным путем». Допускаю, впрочем, что Силкова могла просто не понимать разницу этих формулировок: темнота министерских чиновников в те времена всегда превосходила мое воображение. Затем, вопреки фактам, она снова утверждала, что Дерягин «обладает опытом работы с архивными материалами». В конце сообщалось, что министерство уже само ответило и ученым — авторам письма.
Сплоченность и упорство всех должностных лиц в этом, казалось бы, частном вопросе — упорство, невыгодное для них самих в ситуации, быстро меняющейся к новому, я не могу все-таки приписать каким-либо общим для них всех идейным соображениям. В данном случае дело, на мой взгляд, было проще: заняв однажды определенную позицию и уверенные в поддержке своих людей в ЦК и спецслужбах, они боялись проиграть, хоть в чем-то от нее отступив. Очень уж неприглядно выглядели бы и Карташов, и по-прежнему пасшийся в ЦК Пашин, и новый министр, умевший лишь тупо повторять их слова.
Однако после ответа министра Захарова авторам открытого письма к нему и ответа Силковой на письмо ученых из Отделения литературы и языка, Д.С. Лихачев не только направил новое письмо министру, где опровергал все утверждения в его печатном ответе, но и попросил приема у А.Н. Яковлева. 28 марта они встретились и долго беседовали. Лихачев передал письмо, направленное ему сотрудниками отдела и упомянутую выше справку группы учета ОР.
Мне трудно судить о том, как далеко тогда зашел Яковлев в своей идейной эволюции, но в январе того же года именно он возглавил только что созданную комиссию по реабилитации жертв политических репрессий сталинского времени; именно его называли «архитектором перестройки». Яковлев отнесся с вниманием к доводам Лихачева и дал поручение Агитпропу ЦК создать еще одну авторитетную комиссию, которая разобралась бы наконец в происходящем в Отделе рукописей ГБЛ.
Как говорится, вы будете смеяться, но выполнять это было поручено… тому же Пашину, который десятью годами ранее цинично говорил сотрудникам ОР, обратившимся в ЦК: «Ну вот, вы пожаловались в ЦК, больше вам жаловаться некуда!» А совсем еще недавно, в 1986 году, имел наглость в неуважительном тоне попрекать Лихачева тем, что он не понимает, кого берет под защиту. А значит, поручение, в сущности, доверили тому же Карташову и опекаемому ими обоими Дерягину. В состав комиссии не ввели ни одного авторитетного ученого, а во главе ее, вопреки общепринятым в таких случаях даже в советское время нормам, был поставлен человек, полностью зависящий от министерства культуры, — заместитель директора ленинградской Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина Л.А. Шилов.