Могут спросить, стоит ли так пристально заниматься столь ничтожной фигурой, как этот Шилов? Стоит! Дело не в нем самом, а в еще недостаточно изученном типе поведения советского чиновника на сломе эпох.
О мнимых пропажах рукописей Булгакова. — «Дело» лопнуло, а стена не рухнула
Между тем общественный протест против творившегося в крупнейшей библиотеке страны не прекращался. В Ленинграде с 10 по 14 мая 1988 года состоялись Третьи Булгаковские чтения. Тема их была сформулирована так: «М. Булгаков и его театр в современном мире». На конференцию съехались специалисты не только со всей страны, но и немало зарубежных ученых (из Англии, Канады, Италии, Венгрии, Югославии, Индии). Изучение и публикация наследия Булгакова, как стало очевидно, приобрели поистине мировой размах. На этом фоне особенно непристойными выглядели судорожные усилия «патриотов» типа Бондарева с компанией и завладевших булгаковским архивом их единомышленников, преграждающих доступ к нему специалистов.
В решениях конференции, обращенных к первому секретарю правления Союза писателей СССР В.В. Карпову и первому секретарю правления Союза театральных деятелей СССР О.Н. Ефремову, был особый пункт: «Считать первоочередными приоритетными национальными изданиями в СССР начатые Собрание сочинений М.А. Булгакова в 5 томах и "Театральное наследие" М.А. Булгакова в 4-х книгах. Обратиться к руководству Государственной библиотеки СССР имени В.И. Ленина и Института русской литературы (Пушкинского Дома) Академии наук с настоятельной просьбой снять все архивные ограничения, препятствующие подготовке этих изданий». Дикость самой необходимости в новое уже время, в середине 1988 года, включать в решение такой призыв бросалась в глаза, и, кроме этого пункта, участники чтений, как сообщил Кузьмин в своем отчете в «Литературной газете», приняли коллективный протест против незаконных и антинаучных действий руководителей архивов в Москве и Ленинграде. Возможно, после этих публичных акций, а также неудачи ударного мероприятия руководителей ОР, о которой я сейчас расскажу, они сочли за лучшее в 1989 году допустить все-таки комментаторов 5-томного собрания сочинений Булгакова к рукописям писателя (что, замечу в скобках, позволило им походя обнаружить недобросовестность и простую некомпетентность уже осуществленных к тому времени публикаций Лосева).
Я участвовала в чтениях, выступала с сообщением об истории приобретения архива Булгакова Отделом рукописей ГБЛ и хорошо помню ту неповторимую атмосферу единодушия, дружеского общения людей, которые посвящали свою жизнь изучению, публикации и популяризации наследия писателя, еще недавно запретного на родине, а ныне открытого всем, — и общего бурного возмущения действиями держателей его архива. Как сказал в своем выступлении югославский писатель С. Лебединский: «Рукописи не горят, но они в свое время были подвергнуты всевозможным пыткам, а рука полицейских духа не самая нежная…»
К сожалению, оговорка «в свое время» была излишне деликатной. Как мы видели, «полицейские духа» не желали отказываться от своей широкомасштабной запретительной деятельности и в наступившие новые времена. Более того, они пошли на шаг беспрецедентный: попытались возбудить судебное преследование меня и М. Чудаковой за «хищения отдельных материалов из архива писателя М.А. Булгакова».
С таким письмом Лосев в мае 1988 года, — то есть в те же дни, когда в Ленинграде отечественные и зарубежные ученые подводили первые итоги исследования и публикаций наследия Булгакова, — обратился в прокуратуру Киевского района Москвы. К сожалению, я не располагаю этим текстом — но, как покажу далее, знаю, какими аргументами он пользовался, чтобы приписать то ли мне, то ли Мариэтте «хищения» из архива Булгакова, полистно принятого хранителями от нее в 1978 году, затем в течение пяти лет выдававшегося читателям, а потом более пяти лет находившегося в личном распоряжении Лосева и в 1984 году подвергшегося проверке наличия, никаких утрат не обнаружившей… Прокуратура передала донос в Министерство культуры СССР, которое поручило библиотеке проверить его «с привлечением к этой работе специалистов-литературоведов». Как выполнила библиотека распоряжение начальства, видно из письма и.о. директора В.М. Григорова в прокуратуру, текст которого у меня имеется.
Разумеется, Дерягин и Григоров и не подумали привлекать к делу специалистов, понимая, чем это для них может обернуться. В созданной ими комиссии не было ни одного человека, профессионально занимавшегося литературой XX века. Она состояла из главного хранителя Сколыгиной (человека трусливого и неустойчивого, в январе 1988 года подписавшего коллективное письмо 23 сотрудников с протестами против Дерягина, а в июле того же года — письмо 19 его сторонников), Ле-вочкина (по специальности древника) и некоего молодого сотрудника Волкова, одного из пяти учеников небезызвестного «патриота», древника Аполлона Кузьмина, которыми Тиганова в последние свои годы обогатила штат отдела. Комиссия, разумеется, заявила, что «факты в основном подтверждены».