Но предоставлю снова слово экспертам. Они продолжали свое печальное повествование: «Уже осенью 1988 года было очевидно, что здание типографии в целом не приспособлено для хранения рукописных материалов и что более или менее длительное использование его в этих целях может грозить необратимыми последствиями для фондов. Так, согласно Акту обследования помещений сотрудниками лаборатории консервации документов от 30.11.1988 г. в воздухе фиксировались превышающие нормативы колонии грибков, условиям хранения не соответствовал температурно-влажностный режим».
Мало того: с октября по декабрь 1988 года в типографии произошло несколько протечек труб. Низкое качество только что законченного ремонта стало очевидным. Не было никакой гарантии, что протечки не будут продолжаться и тогда, когда там будут уже находиться бесценные фонды Отдела рукописей.
«Тем не менее, — писали эксперты, — начиная с середины октября администрация ОР пыталась начать перемещение фондов в здание бывшей типографии, несмотря на очевидную нехватку площадей и неподготовленность здания. И только сопротивление части сотрудников оттягивало этот момент».
Малочисленная уже группа старых сотрудников отдела попыталась снова привлечь к происходящему внимание научной общественности и обратилась к Д.С. Лихачеву.
Последний в свою очередь в ноябре обратился с письмом к тогдашнему премьеру Н.И. Рыжкову. 7 декабря его письмо и ответ дирекции библиотеки обсуждались на заседании Совета Министров. Карташов заверял присутствующих, что поводов для беспокойства нет, здание готово для приема фондов, а вообще это решение временное, — и говорил о перспективе предоставления Отделу рукописей здания Музея архитектуры, примыкающего по проспекту Калинина к комплексу зданий библиотеки. Понятно, что тут же решить вопрос было нельзя, но некоторое успокоение в умах наступило, действия Карташова и Дерягина решительно не пресечены, и они смогли продолжать свое черное дело.
19 декабря 1988 года под давлением директора, как я уже сказала, Отдел гигиены, хотя и с оговорками, но все-таки подписывает акт приема помещения, и в тот же день, при температуре в типографии 25 градусов, начинается переезд. В течение всего перемещения фондов отопление то выключают — и температура снижается до одного градуса, то снова включают, чтобы высушить сразу же обнаруживающуюся сырость, — и температура в январе взлетает до 27 градусов.
Так как еще до начала фактического перемещения фондов стало ясно, что расчеты места неверны, то дирекция была вынуждена предоставить отделу еще часть 1-го яруса основного книгохранилища библиотеки в корпусе «Д». И что же? Вместо того чтобы использовать это помещение, лучшее из всех предоставляемых и расположенное сравнительно близко от нового читального зала ОР в корпусе «В», для хранения ценнейших и древнейших материалов, Дерягин распорядился вывезти туда наименее ценную часть архивных фондов, так называемые малоспрашиваемые материалы. Когда же в ходе переезда стала очевидной нехватка места в типографии и дирекции пришлось предоставить отделу еще одну дополнительную площадь в основном книгохранилище, туда начали перемещать фонды, уже находившиеся к этому времени в типографии. А в непригодную для хранения типографию перевозить… древнейшую часть фондов, собрания рукописных книг и архивы писателей-классиков!
Но и после этого весь фонд ОР во всех новых местах не поместился. И уже к весне 1989 года то, что еще оставалось в пристройке к дому Пашкова, было срочно заштабелировано отчасти в типографии, отчасти же на полу на 1 — м ярусе корпуса «Д»!! Нет сил это писать!
В разгар переезда снимают с должности главного хранителя — пытавшуюся все-таки противодействовать безумствам Сколыгину (впоследствии она вернулась на этот пост) и назначают на ее место Силаеву, ранее показавшую свою преданность начальству. В результате ни тот, ни другой главный хранитель ни за что не отвечает. Сколыгина напоминает о том, что не подписала акт приема помещения, и это правда. Но она все-таки подчинилась требованиям Карташова и Дерягина, начала переезд, а не подала сразу в отставку, как требовала бы естественная позиция человека, отвечающего за сохранность национального культурного достояния. Силаева впоследствии ссылалась на то, что все решения принимались до нее. Отдел гигиены и реставрации, обязанный не подписывать акт приема непригодного помещения типографии, все-таки подписал его, и именно это, а не сделанные оговорки, было решающим. Экспертам же они заявляли, что Дерягин поступал по-своему, игнорируя их протесты.