Теперь же эксперты установили, что даже в «комнате-сейфе», хранилище наиболее ценных материалов (на самом деле это громкое название вовсе не означало особых условий сохранности — хотя бы запирающейся несгораемой двери; просто отдельная комната), «картоны находятся в хаотической расстановке», что ошибочно занесенные в помещение типографии архивные материалы валяются там месяцами, что в хранилище есть рукописи без обложек, неизвестно к каким фондам принадлежащие. Наконец, «расстановка рукописей после их сдачи из читального зала в хранилище производится только 3 раза в неделю» и вообще затягивается надолго, а читатели получают отказы по причине занятости рукописи за другим читателем, на самом деле давно их возвратившим.
Реальное положение дел проиллюстрировано в Заключении примером с исследователем К.Ю. Роговым, в течение месяца получавшим путаные отказы в заказанной им единице хранения (неверный шифр, занято за другой читательницей, занято за самим Роговым). Когда же в результате письменной жалобы Дерягину он ее все-таки получил, то из значившихся на обложке 18 писем А.Н. Оленина к Н.И. Гнедичу внутри оказалось только три! Никаких объяснений по этому поводу не добились ни Рогов, ни эксперты.
Сам территориальный отрыв читального зала от типографии, да и от помещений в корпусе «Д», привел к необходимости постоянно переносить рукописи на большое расстояние туда и обратно. Их носили в чемоданах, не считаясь с механической деформацией. Никаких попыток найти другие способы не было сделано.
Акты проверки фондов после переезда не были подписаны и через год после нее. Ничему уже не удивляясь, эксперты установили, что у хранителей «пропал» такой документ, как «Книга записи выдачи рукописей сотрудникам»; понятно, учитывая тогдашнюю, весьма сомнительную репутацию многих новых сотрудников отдела, что это могло открывать возможности утраты выданных им рукописей (как показала впоследствии проверка, именно так и случилось). Однако даже не был составлен акт, никто не понес ответственность за пропажу.
Использование и научно-справочный аппарат. Эксперты констатировали: «Для работы отдела в этом направлении в последние годы характерна вполне осознанно проводимая особая политика организации использования рукописных фондов, в основе которой лежит стремление всячески ограничить доступ к фондам, с одной стороны, и всеми возможными средствами обеспечить приоритет использования документальных материалов сотрудникам отдела и близким к ним лицам и учреждениям». Выражением этой политики явились названные экспертами «беспрецедентными, незаконными и унизительными для гражданина нашей страны» «Правила работы исследователей в читальном зале ОР ГБЛ», утвержденные Карташовым в феврале 1989 года, уже в новое, так сказать, время. Они вводили такие драконовские ограничения использования фондов, каких, по словам экспертов, «не было ни в одном государственном хранилище даже в годы застоя».
Само обслуживание в читальном зале не отвечало элементарным требования. Вход был открыт даже в бронеполки, шкафы там переполнены — отчасти и потому, что рукописи не возвращались своевременно в хранилище. Сроки выполнения заказов исследователей стали просто невообразимые: на архивные документы, хранящиеся в десяти минутах ходьбы от зала, — 10–15 дней, на рукописные книги (из типографии) — от 3 дней до двух-трех недель\ Катастрофическое падение профессионального и культурного уровня сотрудников читального зала привело к огромному количеству необоснованных отказов в выдаче материалов. При малом числе мест зал работал в одну смену с выходным днем в воскресенье (хотя штат сотрудников здесь по сравнению с нашим временем, когда зал, как и вся библиотека, работал с утра до вечера, вырос вдвое), а число рукописей, которые мог заказать читатель, сильно ограничили. И это тоже было способом затруднять доступ исследователей к фондам.
Анализ состояния научно-справочного аппарата показал экспертам, что в ОР усилия «направлены не к тому, чтобы как можно скорее сделать обработанный фонд достоянием исследователей, а к такой организации работы, которая позволяет администрации отдела произвольно объявлять те или иные фонды необработанными и, следовательно, недоступными читателям». Интервал между окончанием обработки фонда и предоставлением описи в читальный зал, а тем более расстановкой карточек в каталоги стал превышать 10лет\ К началу работы комиссии в каталог не были введены карточки на фонды, обработанные не только в последнем году (как полагалось в наше время), а за прошедшие пять лет — и накопилось почти 40 000 не расставленных карточек. Так обстояло дело с информацией для исследователя, уже пришедшего в читальный зал.