Тут ей ни с того, ни с сего припомнился их поход с Гатой по своим следам. Опередив новый удар ворожбы, Ольга успела протащиться вперёд: пять коротеньких неимоверно тяжких шагов. Улыбка зеленовласого чаровника стара ещё обворожительней. Он протянул к ней руки, посчитав, что дело сделано — собственно, имел на это право. Ощутив, что шестого шага ей не сделать, она всем телом качнулась назад, чтобы передвинуть ногу. Очень надеясь, что попала в собственный след.
По ряске пробежали морщины волн. Загар на лице домогавшегося духа сменился на зеленоватую бледность. Стало капельку легче, и Ольга ещё отступила. Судя по акульему оскалу ещё недавно столь неотразимого кавалера, попала тика в тику. Зная по собственному опыту, что в межмирье водятся умельцы путать следы, она поспешила сделать ещё два шага — и снова полное попадание.
Водный дух — кем бы он там ни был — распсиховавшись, не удержал под контролем наведённый облик. Дивного разреза изумрудные глаза, теряя веки с ресницами, надувались желтушно-белыми пузырями жевательной резинки. Шикарная шевелюра съежилась до жидкого кустика каких-то грязных водорослей. Про тело и говорить тошнотно: вставшая на дыбы горбатая жаба.
— Лучше красавцев хуже нет, — машинально припомнилась Веткина шутка.
— Подари свой лук, — хлопая ластами по круглому бородавчатому пузу, принялся клянчить у приставника дух чего-то там. — Подари-подари-подари, — в такт хлопкам заканючил отъявленный нахал.
— Чем стрелять-то будешь с такими ластами? — искренне удивилась Ольга на последнем пятом шаге.
И оказалась рядом с какой-то полуразрушенной мельницей — догадалась по её щербатому скрипучему колесу. Из-под которого вынырнул очаровательный кудрявый карапуз:
— Тётя, подари лук.
Маленький, бедненький, с посиневшими от холода губёшками. Дрожавший, еле державшийся на воде. Огромные голубые глаза над пухлыми щёчками заплывали слезами — первая прокатилась по щеке, и малыш горестно хлюпнул носом. На Ольгу накатила волна такой жгучей умильной жалости, что рука сама потянулась к оберегу лучницы.
— Ой! — подпрыгнула от неожиданности разнюнившаяся дурочка.
И с удивлением воззрилась на трёх зависших у лица блисковиц. Те уставились на неё своими жалами, словно интересуясь: тебе хватит для вразумления или ещё разок укусить?
Это же ребёнок — мысленно воззвала она к совести безжалостных паразиток — он плачет. Хотелось схватить их поперёк древка и переломить о колено — так разошлось сердце в праведном женском гневе. В голове помутилось от жаркой беспробудной ярости.
Но блисковиц не впечатлил ураган её эмоций. Они позволили хозяйке сделать несколько шагов в сторону тянущего к ней ручки малыша. На пятом шаге к троице бунтарей присоединись ещё несколько стрелок. Набросились на безмозглую дурищу всей стаей, норовя выклевать глаза. Она рефлекторно отпрянула назад: шаг, второй третий. Судя по наступившему просветлению в мозгах, по собственным следам. Четвёртый шаг сделала уже в здравом уме и твёрдой памяти:
— Подари! — капризно проскрипел малыш совсем не детским басом.
— Подгузник смени, — с облегчением выдохнув, посоветовала Ольга и сделала последний шаг.
Оказавшись в просторной горнице, убранной в стиле допетровских реформ по обмену русской самобытности на европейскую самоидентификацию. Бревенчатые стены завешены восточными коврами, пестревшими всевозможными узорами и красками. Вдоль длинного стола узкие лавки с резными спинками. Такое же деревянное кресло, покрытое шкурой белого медведя, голова которого служила хозяевам подножьем.
На столе разнообразные блюда с ендовами — судя по всему, накрыто к приёму пищи. Наборные слюдяные оконницы, перечерченные вдоль и поперёк тёмными полосками из металла. Внушительные с виду дубовые двери. И, само собой, иноземные напольные бронзовые подсвечники с горящими свечами. Ну — подумала Ольга — тут будет не младенец, а какой-нибудь совершеннолетний обольститель.
А она, между прочим, уже второй день замужем. Поэтому думать только о супружеской верности — настраивала себя путешественница по миркам Нави. И упрямо шагать туда-обратно для следующей смены декораций. Что, кстати, лучше сделать загодя — поспешно отмерила она пять шагов вперёд и четыре обратно.
Однако на этот раз её не искушали и не жалобили — в горницу вошла старая женщина с высоким посохом в руке. В шитом серебром лазоревом опашне. Само собой, в белоснежном покрове на голове и шапке, опушённой горностаем. Несмотря на весьма почтенный возраст и кучу морщин, женщина была красива — чем в межмирье никого не удивишь. Как только дух достаточно вызреет, чтобы наводить на себя мороки, он тут же становится записным красавцем или писаной красавицей.