— Почему?
— Ромео. Понял? Подожди.
Он надеялся, что Саркисян вот-вот отладит свою технику для тайной передачи мыслей. Я — нет. И ошибся. То, что сотворил этот народный умелец, следовало бы назвать издевательством над электронной техникой, произведенным с особой дерзостью и цинизмом. Но своей цели он достиг.
И обозвал меня никудышным инженером, младенцем в подгузнике и серой посредственностью, когда я не сразу врубился в суть его гениальных технических решений!
Я пропустил мимо ушей его оскорбления. Носатый неряшливый хам Ромео — это одно, а гений Ромео — совсем другое. Ради второго стоило ужиться с первым, не комплексуя по поводу своей мнимой значимости, как какой-нибудь Алистер Коллинз. Втроем мы нацепили на головы обручи и устроили конференцию.
«Как слышно?» — сквозь ужасные помехи чирикал Мика.
«Хреново, — разъяренным тигром рычал Ромео, подкручивая что-то на обруче. — Шумы, обрывки. Вытряси мусор из своей башки. Вытряс? Ну вот, теперь совсем пусто… Ты хоть почирикай, птичка!»
Трудно с гениями!
«Чирик-чирик!.. А кто это квакает?»
Квакал, похоже, я, хоть и не стремился передать собеседникам никакой информации. Но вы попробуйте вообще ни о чем не думать, только внимать! Трудно это. Саркисянову изобретению не хватало помехозащищенности.
Потом в моем обруче что-то отпаялось, и я получил такой ментальный удар, что отключился. Вы видели, как взрывается мир, и не кусками, а весь сразу, каждой его песчинкой? Я видел, слышал, обонял — и больше не хочу. Плевать, что все это произошло лишь в моей голове. Мне с того не легче. Не всякому врагу такое пожелаешь. Мика потом рассказывал, что я вдруг ужасно заорал ни с того ни с сего и в судорогах рухнул на пол. Когда меня привели в чувство, я дрожал еще целый час, а эти двое ковырялись в аппаратуре и доковырялись-таки до приемлемого качества телепатической связи. Сквозь звон в ушах я слышал, что Мика даже подсказал что-то Ромео, и тот нехотя признал, что и у круглых дураков иногда бывают годные идеи. Потом они опробовали связь вдвоем, остались довольны и вновь нахлобучили мне на голову обруч: продолжаем, мол, конференцию. Я был слишком слаб, чтобы воспротивиться, знал только, что еще один взрыв мира в моем черепе — и мне конец.
Обошлось без взрывов. Правда, в голове шумело, стреляло, колотило молоточками, но терпеть было можно. Мика прочирикал Саркисяну о двух найденных «родильных домах».
«Их должно быть десятка два», — утробным рыком отозвался тот.
«Не меньше. Вот что я думаю: незачем Константину рисковать. Можно поручить поиски ребятам Сэма Говорова. Переправить им прибор, а еще лучше просто переслать схему, они разберутся…»
Петр и Андреа? Эти могут. Не нужно даже объяснять им назначение прибора — сами сообразят.
«На всякий случай, если ты не в курсе, — звероподобно ревел Ромео, — Земля большая. Кроме того, они простые дворяне, им труднее перемещаться. Куда-нибудь на остров Пасхи тоже они полетят?»
«Туда — другие, — тонко щебетал Мика. — Вообще нужно несколько групп. Мы можем взять на себя Азию. Надо поискать в Гималаях или Каракоруме, там точно что-то есть…»
Я был согласен с тем, что там что-то есть, но до самого конца дискуссии так и не вставил ни одного слова, точнее, мысли и лишь поквакивал время от времени, но уже тихонько, не то что прежде. Мои подельники все решили без меня.
«Родильных домов» — генераторов монад — оказалось двадцать девять. Три недели спустя Мика телепатировал мне карту мира с их точным местоположением. Двадцать две из двадцати девяти совпадали со старыми термоядерными электростанциями, по идее выработавшими ресурс и законсервированными, но… выходит, работающими?
«Если они выдают лишь долю процента номинальной мощности, то топлива им хватит на века, — чирикал Мика. — Не думаю, что процесс производства монад очень уж энергоемкий…»
Я тоже так не думал.
«Предлагаешь подождать две-три сотни лет?»
«Предлагаю тебе подумать над тем, что бывает при разрушении термоядерного реактора», — чирикало у меня в голове.
«Да ничего не бывает, — квакал я. — Реакция прекращается, радиоактивное заражение минимально или вообще отсутствует…»
«То-то и оно. Удачно, правда?»
Никогда я не слыхал, как смеется воробей, но Мика изобразил именно это.
Пока велись поиски «родильных домов», Саркисян усовершенствовал свою телепатическую технику. Вместо вызывающих обручей или столь же заметных присосок, вдобавок требующих бритья головы, он применил микродатчики, полностью маскируемые даже белесыми волосенками Мики. Для включения связи требовалось лишь почесать себя за ухом. Что может быть естественнее почесывания?