Подумала — и посмотрела на новоявленных «членов семьи» взглядом старой сытой волчицы, которая наелась от пуза, а потому съест этих двоих потом. Когда проголодается — и когда не так лень будет не только кого-то загрызть, но и вообще показать клыки. А если не получится… волка ноги кормят — или зубы? Если у этих двоих ничего не получится, будем делать ноги и показывать зубы. Надеюсь, что Амалия хотя бы не была волчицей-оборотнем. Хотя, это вроде как бывает только у круга соратников?
Надо сказать, мой загадочный волчий взгляд никого не убедил. Или же у меня с непривычки и без подготовки получился скорее уж взгляд злого хомячка? Хорошо ещё, если не золотой рыбки в аквариуме.
Эмбри, похоже, видел вещи и пострашнее, а мой хелгенский оболтус, очевидно, считал, что всё равно теперь не останется в живых, а потому всё можно. Что по этому поводу думал стражник — и вовсе неизвестно. Если, конечно, у него его кастрюля не прямо на плечах держалась и он мог думать, а не только повторять пару-тройку фраз, как это было в игре. Интересно, а он слышал про стрелу в колене или нет?
В Круг, отрабатывать волчий взгляд, а заодно и волчий вой, мне не хотелось.
К Соратникам — тоже.
А в тюрьму или на плаху — и того меньше.
И очень не хотелось думать, что мне прямо сейчас придётся из этого всего что-то выбирать.
Глупо — но факт: в такой, скажем, серьёзный и нелепый в своей неправдоподобности момент меня потянуло на «подумать». Жаль только, что сейчас мне, похоже, лучше помолчать, уже хотя бы потому, что я мало того, что не отсюда, так эти два идиота меня даже не предупредили, когда кинулись синхронно то ли защищать Машутку, то ли топить ещё больше. Да и третий идиот непонятно как про меня узнал и быковать припёрся, с утра пораньше.
Два идиота — это Марен и Эмбри. Третий — это шлемоголовый, а по совместительству и стражник. Про то, что и я сама вряд ли сошла бы за светоч ума, я как-то предпочитала не думать.
«С кляпом во рту не поговоришь. Зато как думается!» — ехидно поддакнул мне даэдрот-внутренний голос.
А что, если Марен, когда его тащили куда-то бандиты, чувствовал примерно то же самое? Или ему было ещё хуже? Он-то, как ни крути, был преступником, пусть даже и мелким, а я ни в чём себя виноватой не чувствовала.
«Это-то и плохо. — услужливо ответил Шеогорат у меня в голове. — Всё, всё, молчу и ухожу.»
— Так вы говорите, что эта девица из благородных… — угрожающе начал стражник, так, будто он имел не то, что зуб, а целую челюсть именно что против благородных девиц, но «папаша» перебил его.
— Никакая она не благородная! — ответил он каким-то непонятным нейтральным голосом, будто речь шла о каких-то сортах капусты или других овощей, а потому и напрягаться не было смысла — Она моя дочь, а я — просто крестьянин. Её мать и моя жена умерла от болезни, её дикий медведь заразил. Конечно, мне удалось убить косолапого, но было поздно, через неделю она умерла. Девчонка была ещё маленькой, родни у нас не осталось, и я сам сделал всё для того, чтобы моя доченька была счастлива…
«Интересно, здешние медведи и правда такое умеют или нет? — подумала я — Это вроде скорее как злокрысы…»
— Пап… — так же несуразно-нежно, продолжая за «тестем», обратился к нему Марен. Получалось оно со стороны, словно эльф хочет ухватиться за ривервудского крестьянина и подняться. Не до его уровня, а просто. И сейчас для него это ну просто позарез как необходимо — Спасибо тебе за всё. Я вас никогда не оставлю, жизнью клянусь!
Почему-то мне эта фраза не понравилась. хотя в последнее время было слишком много такого, что не могло мне понравиться, — но вот такое заверение не понравилось ещё больше. Потому что непонятно было, ни какой характер вообще у этого парня, ни что он думал по поводу то ли самой жизни, то ли по поводу будущего.
Не думаю, чтобы в Скайриме были смертники, — только Тёмное Братство было, — но вот все ли ценили жизнь и не теряли ли надежду до такой степени, что саму жизнь в разговоре с кем-то упоминать было уже не особо уместно? Если бы так говорили умирающие? Или древние старики? Или кто-то, окончательно и бесповоротно разуверившийся в благополучном для себя исходе?