Так вот оно всё сложилось. И кто жив, — тот и прав. В любом случае, мёртвым никогда не находится, что возразить. Тем более, что и живых можно запросто надолго лишить возможности разговаривать.
А тот внутренний голос, который освобождал Элинну от угрызений совести и от бесплодных и уже никому не нужных мыслей о том, что она ведь всё равно ничего не могла бы сделать, одновременно напоминал ей о том, что она-то жива и свободна, что она может пойти куда ей заблагорассудится и перед ней открывается масса возможностей. Она может делать абсолютно всё, что захочет, правда, лучше уж всё-таки в рамках закона — и никто и ничего ей за это не сделает.
На некоторое прошлое ложится пыль и время, — а иногда на него ложится земля. Или над ним смыкаются воды ночного залива. Ну, и пусть оно там и остаётся, и не беспокоит покой и совесть живых, которые теперь не находят себе места от того, что…
… ведь ещё совсем недавно мёртвые были живыми. А значит, нас любили или любят мертвецы. Но вот любят ли? Или они могут вернуться и спросить с нас посмертно, потребовать ответ за всё то, что с ними произошло?
«Боги, ну почему оно так всё получилось?» — спросила себя Элинна, попутно отметив, что эта мысль у неё была какая-то… старательная.
Разбуженная совесть, поняв, чего от неё хотят, начала уныло и трудолюбиво работать в направлении, заданном её хозяйкой. Выходило у неё плохо и неумело, но зато старательно, как у осенней мухи, бьющейся о стекло в поисах выхода. Сами попытки насильственно пробудить совесть (к чему всё это?), словно для того, чтобы почтить память безвременно умершего приятеля, напоминали искусственно вызываемую тошноту на голодный желудок, когда чувствуешь, что вчера вечером ты чем-то отравился, — а организм уже свыкся с мыслью, что его отравили, и начал с переменными успехами сам бороться с отравой.
Для бессовестных устыдиться чего бы то ни было, — это как напомнить организму о прошлом и, в принципе, неплохо переваренном отравлении, чтобы он наконец осознал, что с ним случилось — и отравился заново.
Марен… Неизвестно, почему его вообще так называли, — и теперь и не узнаешь. Элинна предпочитала считать для самой себя, что вся загвоздка была на самом деле в загадке его имени, которую она теперь вряд ли отгадает, а было бы очень интересно и любопытно, потому что настоящее имя мальчишки совершенно не было на него похоже. Может, оно как-то переводится на обычный тамриэлик? О том, что носитель этого имени уже давно не в мире живых, она предпочитала не думать — и не думала, спрятав своё внимание за этой… лингвистической загадкой.
Внимание, как ни крути, всегда очень легко переключается.
И не только если ты ребёнок, которого удалось отвлечь от слёз яркой погремушкой.
«Погремушка» тоже может найтись, правда, уже другая, если ты, как ни крути — просто сволочь.
Можно просто сказать себе, что ты уже давно забыла обо всём, и самой поверить в это, научив себя интересоваться странным, по сути, именем, которое уже не принадлежит никому. Да-да, это просто было интересно, шла себе по улице, жила своей жизнью, изо дня в день, как могла, — и вот внезапно услышала это имя. Сначала забыла — а потом вспомнила, да-да, так оно всё и было, и теперь не терпится найти кого-нибудь, кто разгадает тайну этого имени. Что за имя такое — «Марен», и что оно вообще может означать?
Остаётся найти кого-нибудь, кто выслышает всё, даже глупости, с кем можно будет поговорить, с кем всегда весело и легко, потому что он не хочет и не признаёт ничьих проблем. В том числе и своих собственных. Этот кто-то настолько не любил ни ответственность, ни проблемы, что они его просто избегали.
Медвежонок.
Как она вообще могла про него забыть? По-быстрому одевшись и бегло осмотрев себя в зеркале, девушка выбежала на улицу, молясь всем богам, чтобы её бывший любовник был в своей излюбленной таверне.
«Медвежонок, подожди меня, твоя кошечка уже идёт.» — шептала Элинна, сворачивая к узким улочкам Нижнего Города.
И без разницы, что Медвежонок не ждал её, — уже хотя бы потому, что между ними всё было кончено. Он-то был жив и оставался в этом городе. Значит, их встреча и галантное возобновление отношений двух любовников всё-таки было возможным.
И девушка уцепилась за это новое занятие и за возможность, как утопающий за соломинку.
Долгожданный дом, ради достижения которого девушка шла если не по головам, то хотя бы по чьим-то ногам, пугал своим одиночеством и тишиной и впервые за всё недолгое время обладания им не радовал, потому что там было одиночество. То самое, которое так любил Медвежонок и которое она сама так и не сумела полюбить, как ни старалась ради него же. А может, всё дело в том, что у одиночества, как и у смерти, наше собственное лицо — и для каждого оно своё?