Для Медвежонка одиночество — это жизнь без обязательств и в своё удовольствие, время, проведённое в таверне или где-нибудь в портовом городе за бутылкой вина и в окружении проходящих мимо разноцветных девиц. А то и проходящих не мимо, а через его постель, почему бы и нет? Пожилой имперец никогда не принуждал никого и не тратил силы и время на то, чтобы завоёвывать чьё-то внимание, но при этом и не отказывался подарить и молучить мимолётное наслаждение. Именно так, на его взгляд, ведут себя умные и взрослые ответственные люди. Ведь не брать на себя ответственность — это тоже ответственность.
Для него одиночество было свободой выбора — окликнуть одну из этих девиц или просто проводить их взглядом. Или сидеть не глядя ни на кого и просто попивая мацт. Никаких правонарушений, никаких проблем ни с кем — и никаких обязательств. А когда он станет слишком старым, чтобы отдавать все свои время и силы своему искусству и деловым поездкам по красным пыльным пустошам — он умрёт. Он сам сказал ей об этом один раз — и весело и лукаво рассмеялся, как старый ребёнок, довольный своей хитрой выдумкой.
Для Элинны одиночество было скромным подвигом и необходимым трудом, чтобы доказать пожилому имперцу, что она хорошая и что она достойна его. Ей хватило бы быть хорошей хотя бы для него, раз уж просто хорошей быть так тяжело и так скучно.
Удостоиться или нет можно абсолютно кого угодно, — даже тех, кого достойными нельзя назвать в принципе.
«Наверное, как и я сама…» — подумала Элинна, ускоряясь и петляя по узким улочкам, словно спасаясь от кого-то.
Здесь было уже легче, потому что вокруг было много народа. Город жил своей обычной жизнью, слышался шум ветра и разговоры покупателей, заходящих в торговые лавки и выходящих оттуда. На выходе две красавицы оживлённо спорили по поводу качеств речного жемчуга и того, можно ли растворить жемчужину в вине, — а если да, то можно ли его потом пить.
— Выпить-то, может, и выпьешь… — задумчиво произнесла одна из них, поправляя на груди ярко-красное платье, напоминающее пепельную розу — Вот только зачем? Внутри же это песок.
— А перламутр? — спросила другая, чем-то похожая на оригму и такая же чернявая — Он-то в вине останется. И потом, зачем вообще Миллия стала бы такое вино пить, и прежде всего, для чего она свой жемчуг потеряла?
— А зачем ты сама вчера… — девушка не договорила и продолжила шёпотом, склонившись к самому уху собеседницы, после чего они обе прыснули — … Такой маленький и невзрачный, случайно в алькове забудешь, а потом сядешь на него. А меня Алефия потом спрашивала, ой, а на что он похож, на что похож… Да на… он похож.
Что и на что было похоже, Элинна не услышала, потому что таинственное слово было произнесено на ухо, после чего две болтушки снова рассмеялись.
И хотя они говорили достаточно громко, стоя в странной близости от Элинны, остановившейся отдохнуть и перевести дух, и время от времени перешёптывались и бросали на неё странные взгляды, девушка знала, что они говорят вовсе не о ней. И о чём бы там ни шла речь, оно совершенно безобидно и безопасно, как и они сами.
Быть всегда готовым к смерти, говорилось в какой-то религии, потому что никто не должен знать, когда и где его настигнет смерть, — и что в случае чего надо всё-таки постараться оказаться если и не без греха, то хотя бы почти что безгрешным.
Наглым и пустым, но абсолютно безопасным и безобидным девицам можно было умирать хоть сейчас: Элинна была уверена, что если бы кто-то убил их обеих здесь или чуть подальше, в одном из закоулков Нижнего Города или на выходе из него, они точно такими же предстали бы и на высший суд. Правда, растерянными и удивлёнными, не понимающими, когда и как для них всё было кончено, — но им было нечего таить. А их глупость, о которой они так увлечённо разговаривали, шептали и смеялись, можно было бы повторить ещё раз и перед лицом богов.
И боги не осудили бы их за это.
Сама Элинна не смогла бы повлиять здесь ни на что, — она и так-то не слишком много влияния оказывала на жизнь, хоть на чужую, хоть на свою. Она всего лишь подталкивала других по своей прихоти к тому, что могло бы привести их к погибели, — а потом, когда всё свершалось, она обычно не испытывала ничего, кроме скуки. И желания унести куда подальше свою шкуру, пока и с ней самой не случилось чего плохого. И тогда, когда она сама увидела, что случилось с её злосчастным влюблённым, она прежде всего ощутила радость, напрочь забивающую все остальные эмоции и переживания.