С ней-то ничего не случилось.
И не случится и потом, если она вернётся к себе домой, как ни в чём ни бывало, и будет жить и дальше, как ни в чём ни бывало. Потому что ничего и не было. Если постараться и округлить всё произошедшее до нуля… у неё это обязятельно получится. Не встречаться с Атиджей, хитрой и беспринципной каджиткой, должно быть довольно просто. Можно, конечно, понадеяться на то, что однажды хвостатая проныра встретит более принципиальных стражников, которые не будут в доле с грабителями и разбойниками и с которыми даже ей не удастся договориться, несмотря на всё её красноречие, — или просто постараться при случае не узнать Атиджу в толпе. А «случайно» узнав — вести себя как ни в чём ни бывало.
Она-то, Элинна, не была замешана ни в одном запутанном, сомнительном или грязном деле, так что ей при встрече с Атиджей даже здороваться необязательно. Мало ли в Тамриэле каджиток, в самом-то деле! А то, что она разговаривала когда-то с Фарвилом Ллораном, юным эльфом-контрабандистом и вором, который был вроде как из хорошей и обеспеченной семьи торговцев, живущих в Чейдинхоле… так мало ли с кем она могла говорить! И что с того? И она даже не знает, откуда он родом… или забыла, или не знала.
Жаль только, что она, Элинна, зачем-то ждала тогда там, у входа. Может, она просто хотела сделать вид, что стоит там и ждёт по дружбе, — или как там настоящие друзья поступают? О том, как ведёт себя настоящий и достойный объект страстной любви и обожания, Элинна не думала: почему-то становилось тошно и к горлу словно подкатывал ком. А на сердце внезапно начинал тоскливо мяукать и царапаться маленький котёнок сенч-тигра, и кошечка понятия не имела, как его успокоить или прогнать оттуда.
Теперь девушка не сможет сразу забыть то, что увидела, — и уж точно никогда не сможет убедить себя в том, что понятия не имеет, что случилось с Фарвилом.
Может, он просто наконец понял, что она его не любит. Уехал не попрощавшись к себе на родину, в Сиродил. Нашёл молодую девицу, сговорчивую и любвеобильную, которая недолго ломаясь дала ему и любовь, и много чего такого, о чём ему даже не хватило бы смелости попросить.
Нет, не может. Уже не может.
Но теперь она была обречена до конца своих дней знать, что это всё было бы неправдой, и что всё было совсем не так.
Сама Элинна внезапно поняла, что боится и не хочет умирать.
Она была уверена, что ещё совсем недавно видела смерть, — чужую смерть, не коснувшуюся её лично, но от этого не менее пугающую и жуткую. И животный страх от того, что в любом случае и она тоже умрёт, — пусть даже не сейчас, не от рук друзей или врагов, пусть даже и безболезненно и быстро, но и для неё это тоже неизбежно, — догнал её даже под открытым небом, под палящим Солнцем, от которого на коже выступил пот, напоминающий ей, что она всё ещё жива.
— Медвежонок… — прошептала девушка ласкательное прозвище своего бывшего любовника, как лечебное заклинание.
Удивительным образом это простое слово успокоило её. Если старик не сидит в таверне, то он должен быть дома. Она ведь столько раз была у него дома и хорошо помнит, где она живёт. Теперь она уже совсем близко. Оказалось, что во время бессмысленного петляния по городу она приближалась к тем двум местам, где со всей вероятностью могла встретить того, с кем не так давно рассталась — и кого сейчас хотела увидеть больше всего на свете.
… Луциус сидел снаружи, под широким навесом таверны, шелестящем на ветру.
Было жарко, но там, где он устроился и откуда не собирался уходить ещё долго, ему было при этом ещё и прохладно и тенисто, — самое то. Он вообще любил и предпочитал выбирать то самое «самое то» во всём, в том числе и в мелочах, и гордился собой за такое редкое качество, недоступное, на его взгляд, большинству меров или людей.
«Ты только посмотри, — подумал он, окидывая снующих мимо него прохожих насмешливо-скептичным взглядом, — они не останавливаются ни на минуту, все куда-то торопятся, спешат, а жизнь всё равно проходит. И им кажется, что они что-то успевают и чем-то заняты только потому, что без конца мельтешат и суетятся. Нет бы остановиться, оглянуться вокруг — и понять, что жизнь уходит, а они даже не в состоянии воспользоваться ей.»
Он забывал думать о том, что ему, Луциусу Дальмонту, пожилому имперскому предпринимателю и богачу, хозяину нескольких работающих эбонитовых шахт и небольших, но процветающих поместий на континентальном Морровинде, повезло всё-таки больше, чем другим, причём с рождения, — и что именно тот факт, что ему изначально повезло родиться в богатой семье, и определил его дальнейшую жизнь. Забывал он и о том, что над тем благосостоянием, чьими плодами он сейчас пользовался, долгие годы упорно работали сначала его бабушка с дедом, а потом и родители, оправдывая сложившийся стереотип о том, что имперцам в любом деле достаётся гораздо больше золота, чем представителям других рас. И это — даже если дело идёт об имперском нищем, пересчитывающем перед дверями постоялого двора своё подаяние, или о золоте, найденном в грязи.