«Хитруля, говоришь? Значит, я буду ей. Буду и останусь. Хитрулей.»
— Ну, расскажи, чем ты занимаешься интересным, кошечка. — сказал Медвежонок, сидя к ней вполуоборот. — А, ты ведь хочешь выпить, не так ли? А ещё у Медвежонка дома свежо и прохладно днём и тепло ночью. И хорошего вина в погребе много. Ты как угадала, что у меня сегодня рыба на ужин, а кошечки всегда любят рыбу, не так ли? — на этих словах он почесал её за ухом, как настоящую кошку. Только жмуриться от удовольствия было необязательно. Хоть в чём-то кошечка могла позволить себе быть честной, совсем как настоящая четвероногая кошка — А ещё эта кошечка непрочь выпить… очень много выпить, не так ли? Под хорошую закуску, ах, ты, плутовка. Сейчас я всё принесу.
Под несколько бутылок мацта, флинна и хорошую закуску разговор стал непринуждённым, словно и не было этих недель вроде как окончательного расставания. А может, ничего этого и в самом деле не было? Не было ни мутных «друзей», которые хоть и были по сути разбойниками, но вели себя так, что казались с точки зрения закона абсолютно безупречными и непогрешимыми, не было Фарвила с его добротой и бескорыстной любовью, которую он был готов отдать ей без остатка и за которую не просил абсолютно ничего, ни двемерских артефактов, которые попросила его достать Элинна, ни агентов Пенитус Окулатус, которые неудачно встретили эльфа в тех руинах…
Ничего этого не было, ничего, — нашёптывали ей мягкое вечернее тепло и угасающий беспечный летний день, выпитое вино и компания сильного мужчины.
Тебе всё это приснилось.
Или показалось.
Ты просто увидела яркий сон, который поразил тебя своим правдоподобием, а потом ты проснулась и осталась под впечатлением, вот и всё. Сейчас ты снова встретила своего Медвежонка, и впечатление от сна закончилось.
А что, если всё-таки проверить, так это — или не так?
— Медвежонок… — лукаво, насколько позволяло ей выпитое, протянула Элинна, глядя на него поверх полной кружки. — А я вот хочу тебе глупость сказать.
— Ну, давай говори. — разрешил мужчина — Ты давно уже глупости не говорила. После встречи, наконец пришедшей лёгкости на душе и всего выпитого весь мир заиграл другими, более яркими красками. Небо, расчерченное закатом, стало незабвенным и глубоким, цветом крови богов, а лёгкий порыв посвежевшего к вечеру ветра стал ощущаться благословением пророка.
Стареющий любовник, сидящий рядом, тоже стал меняться на глазах и превратился в её собственного ангела-хранителя, прячущего свою сверхъестественную сущность от всего живущего в Нирне. Но были и оставались доказательства его божественности, — он неоднократно спасал её, будучи стойким, опытным во всех сражениях и боях, и ничего не требовал взамен. Вот сейчас, например, он наполнил её кружку, заметив, что та уже опустела, — чем не доказательство его любви?
— Я хотела сказать, что ты никогда не смог бы никого похитить. — совершенно серьёзным голосом сказала захмелевшая девушка — Потому что ты не знаешь, что нужно будет делать потом.
На лице имперца не дрогнул ни один мускул.
— Совершенно верно. — спокойно ответил он, так, словно уже заранее был в курсе, что она это скажет и подготовил достойный ответ — Поэтому я не покажу себя глупцом в конце, потому что не покажу себя глупцом в начале.
Так просто?! Всё оказалось на удивление… так просто?
— Ну, если хочешь, можешь похитить хозяина таверны. — не понижая голос, но всё-таки говоря достаточно тихо, продолжил Луциус — Только учти, что он будет всё время говорить о своих клиентах и о виноградниках, вряд ли он придумает что-то поинтереснее и оригинальнее.
Словно почувствовав, что речь зашла о нём, хозяин, молодой парень с длинными волосами, собранными в пучок, вышел и подозрительно осмотрел странную пару, сидевшую за столиком. Что-то его постоянный посетитель пришёл сюда уже второй раз, и сидит так долго в компании какой-то странной девицы, которую раньше он здесь никогда не видел. А когда парень отвернулся, имперец состоил страшную рожу и быстро показал ему со спины маленькие рожки.
И всё стало совсем не страшно.
… Потом они пошли погулять, и взошли Массер и Секунда, и на землю в свежем прозрачном воздухе ложились причудливые узорчатые тени гигантских туй.
— О, моя кошечка, какое несчастье! — ласково-иронично ворковал имперец по поводу какого-то совершенно невинного замечания, сделанного Элинной, давая понять, что все её переживания и выеденного яйца не стоят уже по определению. — Какая же драматичная у тебя жизнь. Как же тебе жить тяжело. Ничего, сейчас мы пойдём ко мне домой, поужинаем, ты помоешься (почему-то Луциус всегда считал, что Элинне надо помыться, хотя она всегда отличалась чистоплотностью) и выпьешь ещё, если хочешь.