Значит, виноват. Виноват вопреки логике и здравому смыслу, и всё равно.
Так было тяжело, горько, несправедливо по отношению к самому себе — но хотя бы так накладывало какую-никакую, но ответственность. А у несчастной жертвы, тьфу! , простой пешки, пусть даже и в руках богов, ни ответственности, ни вины нет — и быть не может.
… Он тогда и нашёл-то её совершенно случайно.
Он не вглядывался в лица мятежников около Чёрного Брода, и всё равно они все становились для него на одно лицо. Генерал просто не хотел мучаться потом от кошмаров, от ещё одного кошмара, когда враги преследовали его по ночам, но ни у кого из них не было лица. Вообще никакого. Но про это он никогда и никому не рассказывал: какой из него военный и защитник родины, если он кошмары по ночам видит? Ещё не доставало писать стихи кровью, страдать от неясных предчувствий и падать в обморок. Хватит и того, что кровью пишет сама жизнь и история, и отнюдь не стихами. Не всякую славу войны хотят себе мужчины, пусть даже и военные.
… В грязной и порванной одежде, чем-то напоминающей на первый взгляд кожаную броню, лежащая на земле с крепко связанными за спиной руками, она была похожа на спящую. Генерал Туллий за всю свою жизнь видел много спящих и много мёртвых, а также тех, кто умер или кого убили во сне. И ему казалось, что дочь императора просто спит. А в каком случае вообще можно спать на мокрой земле?
— Я ненарочно! — затараторил какой-то солдат, участвующий в захвате мятежников — Я вообще ни при чём, она стала вырываться, споткнулась и упала. Ударилась головой о камень.
Орлиный взор генерала не мог не заметить, что никаких камней поблизости не было.
«Интересно, и где же теперь этот камень, солдат? Уж не спрятал ли ты его к себе за пазуху, чтобы при случае ударить им кого-то, подкравшись со спины?»
Последний раз он видел Амалию спящей только в её раннем детстве, когда взрослые собрались на вечеринку, которая длилась далеко за полночь. Беглый взгляд, брошенный на случайно встреченную здесь девочку, не мог не отметить несколько деталей: она сумела стать непохожей на саму себя, не прибегая к услугам скульптора лиц из Рифтена, настолько, что даже её мать, Брина Мерилис, вроде как проживающая спокойно в Данстаре, но не факт, не узнала бы её.
Второе — хотя её одежда могла защищать не хуже любой имперской средней брони, на ней был отнюдь не броня. Так… походный костюм, сродни тем, какие обычно надевают для длительных прогулок знатные дамы. Только то, что было на Амалии, походным костюмом в полном смысле этого слова не было.
Делать внушения или угрожать арестом солдату, который переусердствовал при захвате мятежников, попутно объясняя ему, что эта мятежница из Братьев Бури — дочь императора…
Даже звучит бессмысленно.
А тогда просто не было времени.
Ни на что не было времени.
Во время захвата тех, кто потом, скорее всего, всё равно будет казнён, произойти может, да и могло, много чего неприятного, некрасивого и нехорошего для обеих сторон. Главное — генерал всегда следил за тем, чтобы никто не… короче, чтобы его люди оставались людьми. Грязными после погони по перемешанному снегу и размокшей земле, уставшими после стычки с мятежниками, озлобленными, потому что в безнадёжной, но жаркой схватке всё сгодится, даже то, что ни на что не годится, нервными — а кому в здравом уме понравится насилие или, того хуже, убивать, причём, по факту, своих же? — но людьми. Война и всё, что так или иначе с ней связано, красивым бывает только в книгах. Художественных. А их писали люди и представители других рас, о войне мало что знавшие. Иначе они не писали бы о ней вообще ничего.
Как бы там ни было, генерал должен был быть одновременно везде и повсюду, заботиться о своих людях и следить за тем, чтобы бывшие под его командованием имперские солдаты не слишком-то бесчинствовали, но призывать их любить пойманных мятежников, как родных братьев, хотя те не давали к этому ни малейшего повода. Туллий серьёзно старался лично проследить за всем и уладить всё. Было дело как-то, давным-давно… он, ещё зелёный юнец, сказал что-то о любви, — а в ответ услышал такую… жеребятину, что даже настоящим, полковым жеребцам стало бы стыдно. А он тогда не нашёлся, что ответить, только махнул рукой, плюнул и ушёл. На пост. Не хватало ещё покраснеть напоследок.
С тех пор прошло уже немало времени. Генерал привык к тому, что его долг — защищать и спасать. Он не был глуп и отлично понимал, что сам он далеко не святой, и его дело — это хотя бы стремиться к абсолюту, как к некоему военному идеалу, который хорошо иметь где-то в голове, но никому про него не говорить.