Но он не смог. И эта мысль потом ни раз служила ему горьким утешением. В конце-концов, он — воин и солдат, он генерал, а не девица в беде, которую все таскают за волосы, а то и ещё за что похуже, каждый, кому не лень, и которая хороша разве что на званых приёмах в безопасных городах — или на страницах книг для таких же девиц, слабых, нежных и бестолковых. И провалить, пусть даже и частично, военную кампанию означало не то же самое, что зажмуриться, закрыть глаза руками и отдаться на волю всех аэдра, даэдра и Восьми богов, ожидая, что рано или поздно всё само закончится и хоть как-нибудь, да рассосётся. Нет, не рассосётся. Или изгадится напоследок — или нагадит само.
Таких военных просто не бывает. И потом тоже не будет никогда.
Не дрогнув и не подумав о том, как оно могло выглядеть или казаться со стороны, — в конце-концов, он сам при случае мог наказать любого солдата, позволявшего себе лишнего с женщинами во время службы и при исполнении, объясняя это тем, что «для тех, кому не терпится, есть бордели, по крайней мере, там шлюхи добровольно пойдут с каждым и не откажут никому, кто заплатит, но их потом будут судить за дезертирство», — генерал наклонился к девушке, неподвижно лежащей на земле, словно нерешительно или ожидая какого-то ответа, потянул её за глухой, под самое горло, ворот наряда. Потом его руки опустились ниже и осторожно, словно проверяя незнакомое место на наличие возможной опасности, сжали чуть пониже податливо приподнявшейся груди.
Его жест означал только то, что он хотел убедиться, не задохнулась ли Амалия от корсета, который иногда зачем-то носят молодые женщины, в том числе и худые. Красивыми он корсеты не находил, то, что они давали — тоже; а вот опасными для здоровья и для жизни — да.
Полковой целитель рассказал ему вкратце, какой вред могут нанести здоровью, а зачастую и наносят, эти странные штуковины, придуманные скорее уж палачом, чем модницами, так что теперь у Туллия не было никаких сомнений в том, что если будет нужно, он сорвёт с «племянницы» эту даэдрову штуку, пусть даже с одеждой, если потребуется. Сжатые лёгкие, которые не могут распрямиться и словно всегда находятся на выдохе, изуродованная грудная клетка, будто природа хотела сначала сделать птицу, а потом спохватилась и переделала в человека, особенно если модница стремилась к жутковатому и только ей одной понятному идеалу. Интересно, почему женщины, наряжаясь, не думают о том, что рано или поздно мужчины увидят их полностью без одежды, — а потому какая разница, как (сильно) они затянуты и во что (несомненно красивое, чему нужно говорить комплименты) они одеты?
А если Амалия придёт в себя в самый неподходящий момент, — генерал объяснит, как при отчёте перед вышестоящими лицами, что он спасал ей здоровье и жизнь, а когда кого-то спасаешь или ухаживаешь за ранеными, о неуместной стыдливости не должен думать никто. Остановишься, засомневаешься, помедлишь — и стыдно уже не будет, скорее всего, никому. Мёртвые, как известно, сраму не имут, зато оставшимся в живых память в виде укора.
Амалия Мид, насколько Туллий помнил, никогда такой безмозглой модницей не была. И вообще, она была без сознания, — и явно не упала в обморок от испуга. Или от того, что корсет слишком жал.
Потому что корсета на ней не было.
Он легко поднял по-прежнему бессознательную девушку на руки, сел верхом на лошадь и усадил Амалию перед собой.
Хорошо, что его лошадь была давно и хорошо обученной. Она не истерила, не болтала без толку и не задавала глупых вопросов, не ржала и не била копытом, некстати вспоминая, что сейчас, например, весна, а она сама вообще-то молодая, а жизнь проходит мимо. Решительная и суровая лошадь, не факт, что безымянная, но верная подруга — сам генерал никогда не обращался к лошади по имени, а она сама, наверное, считала, что это было бы лишним и к делу не относящимся. Собственно, вопросов о том, как именно подзывать к себе лошадь в случае необходимости, не было, наверное, никогда, — и боевая подруга сама всегда понимала, когда она нужна. И подходила сама. Или просто следовала рядом, ненавязчиво, — но неотступно.
В тот момент, когда казнь в Хелгене, по многим причинам отвратительная и неприятная, превратилась волей даэдра в неприятный и отвратительный кровавый то ли фарш, то ли фарс, Туллий обернулся — и увидел свою лошадь, неподвижную на фоне бестолково мечущихся фигур, выделяющуюся на фоне двухцветного похоронного пейзажа, как чёрное на белом. Или там должна была быть другая цветовая ассоциация?
Генералу было в тот момент, мягко говоря, не до того; что до лошади — так она была … дамой совершенно некокетливой и любому слову предпочитала дело.