Лошадь тоже воздержалась от комметариев.
— Я хотела спросить, кто такая Амалия — и будут ли её сегодня казнить? — ободрённая молчанием «высокоблагородия», наконец задала я, наверное, самый интересующий меня вопрос — А если её, эту Амалию всё-таки должны казнить, меня зовут Мария, и я — не она, не эта ваша знакомая. Моего имени нет в списке.
«И меня самой здесь тоже нет, я в домике.» — чуть было не добавила я, но всё-таки сдержалась.
Во-первых — не факт, что у военных есть особо сильно развитое чувство юмора, а во-вторых — я никогда не была особенно суеверной, и даже если бы, допустим, в пятнцу тринадцатого в полнолунье по дороге, ведущей через кладбище, я увидела бы, что прямо передо мной пробежала чёрная кошка, разбив зеркало пустым ведром — я бы ни за что не повернула бы назад. Единственное, о чём я пожалела бы в такой ситуации — это о том, что мне не удалось бы заснять на видео этот выдающийся и прямо-таки исторический момент, потому что смартфон разрядился. Он у меня вообще всегда разряжался в самый неподходящий момент. А вот шутить по поводу своей жизни и смерти — что-то мне подсказывало, что этого-то как раз делать и не стоило. Боги или судьба, может, даже внимания не обратили бы, — а вот люди точно не поймут. Особенно сейчас. Я в Скайрим играла, поэтому знаю.
— Пресвятая Азура… — потрясённо выдохнул генерал — Я-то, дурак старый, надеялся, что ты скоро проснёшься и сама мне всё расскажешь, — а ты, оказывается, и не помнишь ничего? Вообще-вообще? Даже своего имени не помнишь? Как же так-то? — добавил он так растеряно, что мне на минуту стало его даже жаль.
Но потом я осознала, что оказалась здесь невесть как, сижу на лошади безбилетным лишним пассажиром, вся грязная и полураздетая, причём связанная — и жаль стало уже не генерала, а себя. Он-то точно помнил, как, зачем и откуда он попал — и его никто не связывал.
— Не Азура, а скорее уж Шеогорат. — пробурчала я. — Никогда бы не подумала, что ты, как данмер, богине заката и рассвета поклоняешься. И ничего ты не старый… — щедро добавила я, видя, как с каждй моим словом генерал расстраивается всё больше и больше. Надо было, конечно, добавить, что «и не дурак», — но теперь, после моего молчания, которое легко можно было спутать с выдержанной паузой, это прозвучало бы так себе.
— Послушай, Амалия, что ты помнишь последнее? — спросил Туллий, глядя на меня с нечитаемым выражением лица — Ты обязана сказать мне, чтобы я знал, что рассказать целителям. Я не могу вернуть тебя твоему отцу… в таком виде и состоянии. Надеюсь, потом ты всё-таки или перестанешь притворяться, или вспомнишь, что ты задумала, и наконец признаешься, что ты забыла около Чёрного Брода в компании этих жалких псов, трусов и предателей.
«То, что я сидела в автоусе и на работу ехала, и что я Мария, а не Амалия.» — чуть было не ответила я, но вовремя прикусила язык.
Что-то мне подсказывало, что сейчас лучше всего было просто молчать и отвечать строго по делу, стараясь между этим самым делом ещё и не особенно злить Туллия, потому что если я его доведу, достану или что-то ещё в этом роде, что я запросто смогла бы сделать, он бы не стал дожидаться официальной казни в Хелгене, как бы меня ни звали, — хоть Амалия, хоть Мария.
Голову он мне сам и прямо здесь рубить не будет, но вот сделать что-нибудь другое, не особенно приятное, он сможет запросто. Уже потому, что у меня по-прежнему руки связаны — и потому что он здоровый и крепкий мужчина, видевший и переживший не одно сражение, подозревающий меня в чём-то очень нехорошем и уверенный в собственной правоте.
Мы сейчас уже не в игре и он не игровой персонаж, который должен действовать в соответствии со скриптами и прописанной разработчиками моделью поведения. Да и у моего аватара вроде как больше возможностей теперь есть… вернее, было бы, не болтайся я сейчас на посторонней и совершенно не знакомой мне лошади полубесчувственным больным и грязным куском с мутным происхождением и неясным прошлым. Зато мне теперь ни персонажа выбирать не нужно, ни цвет грязи: всё уже сделано само, и опять же без моего ведома.
— И что, скажешь, ты не знаешь ни Дага, ни Асу? — спросил он меня с подозрением, после чего приказал: — Отвечай немедленно! Не задумываясь!
— Первый раз слышу! Я вообще не знаю, чьи это имена. — возмутилась я — И перестань меня трясти. У меня почему-то голова болит, только я не помню, из-за чего именно. Будто… будто я откуда-то упала. — тут я сделала вид, что вспоминаю что-то, хотя на самом деле мне вспоминать было ровным счётом нечего. Вот только генерала Туллия в этом было не убедить, — а голова и правда была, наверное, самым постарадавшим местом в моём теле. — И ты мог бы развязать меня? — спросила я как бы между прочем, чтобы не дай Бог даже в таком состоянии не сойти за кого-то пришибленного и покорённого, кто смиренно и униженно просит.