Лошадь смотрела за перемещениями сотни лет не виданной над Скайримом чёрной крылатой бестии и казалась сосредоточенной, как перед марш-броском в гору и по пересечённой местности и полностью спокойной… Только в её широко раскрытых и внимательно смотрящих немигающих глазах отражались два одинаковых огромных чёрных, как безлунная ночь, дракона, совершающих воздушные пируэты синхронно.
Взгляд у лошади в тот момент был оценивающим, цепким, суровым, осуждающим — и недобрым. Такой взгляд, наверное, был у того самого мамонта, который, по рассказам очевидцев, бродил себе спокойно по скайримской тундре и никого не трогал, как вдруг за ним увязалась какая-то собачонка. Ну, не сказать, чтобы мелкая, — скорее всего, имевшая в недалёких предках волков, но взявшая от собак самоуверенность и истеричность. Поведение, порочащее всех собак без исключения, — но и волки себя так точно не ведут.Отсылка к басне Крылова «Слон и Моська.
Волкособ(ка) ходил — или ходила — за мамонтом повсюду полдня и облаивала так, словно мамонт был виноват лично во всех несчастьях её и всего собачьего рода, которых, на её взгляд, было ну просто очень много… Пока мамонт не повернулся к ней, впервые за всё навязанное ему совместное путешествие, и не одарил тяжёлым и умным проницательным взглядом. Таким, что без конца гавкающее недоразумение впервые заподозрило и всю неправильность своего поведения, и ошибочность используемой тактики, — а также то, что, несмотря на кажущееся спокойствие, мамонт такому провожающему был, мягко говоря, не очень рад.
Волкособ с лязгом захлопнул пасть, потупился, густо покраснел под лохматой серой шерстью и тихо ушёл на свою ферму, где хозяин уже не чаял увидеть его живым. Воцарилась долгожданная тишина, — а окрестности Вайтрана наконец вздохнули спокойно.
Такой же взгляд, как и у того наконец обернувшегося мамонта, был тогда и у лошади генерала Туллия.
«Ишь, летит, сволочь. — думала лошадь, мрачно пережёвывая краем губ какую-то сломанную веточку и разве что не сплёвывая. — Наглый какой. Ну, ничего, рано или поздно ты у меня всё равно приземлишься… А потом посмотрим, кто здесь самый умный и чьи в лесу шишки. Хоть драконы, хоть великаны, хоть Братья Бури, — мы, солдаты, никого не боимся.»
Надо отдать лошади должное: хоть она и не читала ни дамское чтиво, ни рыцарские романы, ей это совершенно не мешало быть умной, решительной, дисциплинированной и собранной лошадью. Ей, похоже, вообще мало что могло помешать и она решала свои проблемы не жалуясь — и самостоятельно, как и её хозяин. Но одно она знала точно: что бы там ни было, они с хозяином, с другом-хозяином, везде пойдут вместе. Поедут — тоже. Если, конечно, это не касается личной жизни, там-то каждый будет делать, что сам захочет, и обсуждать её никто не должен даже с друзьями. Но пока они вместе, они или непобедимы… или если и победимы, то с большим уроном по площади для врагов. Но, как говорится, не будем о грустном; а лошади, как известно, пессимизму бывают подвержены крайне редко и так же редко отступают от намеченного.
… Генерал открыл глаза и глубоко вздохнул.
Как он и ожидал, отдохнуть ему не удалось, и после нахлынувших воспоминаний глаза болели так, словно он читал легендарные, но вряд ли где-то существующие Древние Свитки. Воспоминания никуда не девались, но пока он держал глаза открытыми, они предпочитали вести себя спокойнее, как дети в присутствии няньки, которая хоть и сидит, может, с открытыми глазами, но так устала, что спит на ходу.
Туллий знал, что он должен найти Амалию во что бы то ни стало, и от этой мысли, навязчивой в своей почти что невыполнимости, становилось больно почти физически. Надо догадаться, куда она могла исчезнуть, с кем и куда пойти — или кто забрал её с собой.
Где-то от Хелгена начиналась дорога, по которой она уходила, её уносили или увозили, и оставалось «всего лишь» узнать, из какой именно точки началась эта дорога — и куда она повела потом. А потом… потом-то можно будет и посмотреть, кого именно она вела! Потому что что-то подсказывало генералу, что когда он узнает, кто увёл Амалию, жить этот похититель будет ещё очень недолго. А потом он срочно отправит Амалию в Сиродил, жаль, что не лично, но хотя бы под конвоем. И плевать, что как преступницу: за всю историю Империи конвоиры ещё никого не съели. Зато так девчонка и сама не сбежит никуда, хоть с вернувшейся памятью, хоть нет, и он, Туллий, будет спокоен только тогда, когда Тит Мид получит свою дочь назад. Если не в целости и сохранности, то хотя бы без новых повреждений. Когда дети лезут на войну или туда, где воюют, шишек им не избежать.