«Думай, Маша, думай давай!»
Почему-то думать стало легче, — а вот придумать я всё равно ничего не смогла. Прямо с ходу взять и догадаться — тоже.
Выходит, обгоревший и обугленный талисман и простая и грубо сделанная заколка для волос, которая никак не вязалась не только с обликом дочери императора, пусть даже и переодетой, но и вообще со взрослой девушкой — не думаю, чтобы Амалия была маленькой девочкой — это не просто украшения и не просто вещи, а какие-то магические предметы? Интересно, а что они делают? Зачем… мы вообще взяли это с собой? Неужели просто две цацки могли как-то помочь принцессе в её путешествии — и почему она тогда просто не положила их в свою сумку, если они, допустим, просто были ей дороги, как память о ком-то?
Стало как-то спокойнее, — будто я превратилась во врача, который наконец-то был близок к тому, чтобы поставить больному правильный диагноз, но который был при этом уверен в том, что в любом случае излечить болезнь не удастся, но зато хотя бы всё станет объяснмо, просто и понятно, в том числе и механизмы наступающей смерти. Пофиг, что не исправить — зато будет доподлинно ясно, что именно исправлению не подлежит.
А дальше… а что дальше-то? Маша не знает, — а Амалия не расскажет. Очевидно, для того, чтобы всё-всё знать и всё-всё вспомнить, недостаточно тела Амалии и её мозга, нужна ещё и её душа. Или же… А может, если я сразу узнаю и вспомню абсолютно всё, стану простолюдинкой и принцессой одновременно, может, бродить мне целую вечность в цветущих садах чьего-то безумия и готовить рыбные палочки в свободное от созерцания неувядающих красот время.
От потрясения я подавилась воздухом и некоторое время только открывала рот и закрывала, ничего не говоря, как рыба. А что, если они все и правда просто шли куда-то по своим делам, а я сама своими силами навлекла на нас неприятности? Хотя… Если честно, моё положение было ещё не самым плохим; я-то была на свободе и ни у кого ко мне не было никаких подозрений.
Не думаю, чтобы «артефакты» и правда оказались бы таковыми, что здесь кто-то мог проверить отпечатки пальцев, равно как и то, что это моё и что я сама не просто на дороге это всё подобрала. А если что, я всегда могла выйти из дома и отправиться куда глаза глядят, а ненужные мне украшения просто выбросить в кусты или в канаву. И никто ни меня, ни их никогда не найдёт. А если и найдёт, — то только порознь и не найдя никакой связи между тем и этим.
Замечательнй план… для кого-нибудь другого. Потому что я так поступить никогда не смогу, и не в украшениях дело, которые когда-то раньше принадлежали Амалии. Потому что без моего друга, Фарвила, я в любом случае никуда не пойду. Значит, надо будет отыскать его в вайтранской тюрьме, а потом найти способ освободить. И потом мы дальше пойдём вместе… и в следующий раз я буду прислушиваться к нему.
А ещё — скажу ему, как меня зовут.
И прослежу за тем, чтобы ночью мы легли спать — и не под открытым небом.
И скажу ему «спасибо» за всё.
И попрошу прощения.
Пока не знаю, за что, — но думаю, что к тому моменту, когда мы с ним встретимся, или пойму, за что именно — или к тому времени найдётся, за что. И без разницы, если мой друг не сразу поймёт, за что меня так покусала совесть. Главное, что об этом знаю я.
Дом Эмбри, где мы с Мареном провели вместе всего лишь одну ночь и, наверное, часть утра, теперь напоминал мне об этом совместном времени, так что мне казалось, что абсолютно всё, что меня окружало, безмолвно упрекало за то, что из-за меня моего друга отправили в тюрьму. Воображение, несвойственное Машутке с, наверное, её раннего детства — про Амалию не знаю, но, судя по всему, выдумщицей она была знатной, — нарисовало из хоть и большого, но всё-таки обычного деревенского, и отнюдь не дворца ярла, дома Эмбри целый замок, населённый привидениями и погружённый в полумрак. Там и бродить можно было в качестве вымышленного и унылого привидения хоть целую вечность.
Много воспоминаний. Много совместных воспоминаний, — взять хотя бы тот факт, что я вытащила у Фарвила все воспоминания о его прошлом, и он безропотно отдал мне всё, не утаивая. А ему ведь, наверное, было как минимум неприятно об этом вспоминать, но он и словом не обмолвился по этому поводу. Теперь он отдал за меня свою свободу и доброе имя, не знаю, как это говорится, — но что-то мне не кажется, что здесь пойманных преступников или задержанных в местном КПЗ никак и нигде не записывают и не регистрируют.
Из-за меня он взял на себя мой несуществующий грех и решил ответить за несовершённое преступление.
Но не надо считать меня особой трепетной и экзальтированной девицей, возможно, что в кои-то веки и красавицей, которая плачет над дамскими романами, битком набитыми клише об истеричной девице в беде, сломавший розовый длинный ноготь, и о рыцаре, который спасает её ото всех подряд, от драконов до бандитов и от троглодитов до помойных котов, отпугивая супостатов своей страшной стероидной рожей и добивая не успевших убежать и спрятаться, из базуки, лазерной винтовки, ракетной установки, пулемёта, да и вообще любым подручным оружием. Такого рода героизм меня или смешил, или утомлял, или пугал, — прежде всего, своей неестественностью и надуманностью.