В первый раз при попытке изменить если не мир, то своё местоположение, было легче, — я только-только выбралась из таких надёжных, пусть и невольных объятий генерала Туллия и отправилась на поиски Довакина, не зная, ни кто он вообще, ни где его или её искать. Поэтому всё и получилось как-то само, — а переживать за того, кого ты ни разу и в глаза не видел, было бы как-то странно. Я тогда, сказать по правде, больше всего за саму себя переживала, и имела на то все права. Думала пересидеть в разрушаемой хелгенской тюрьме, прибарахлиться, а потом отправиться с попуткой на повозке в Солитьюд к моему генералу, раз уж мы с ним так сильно разминулись. Теперь, похоже, наш пути разошлись ещё больше, — и если, вернее, когда я снова вытащу своего эльфа, не думаю, чтобы он был очень счастлив увидеть генерала Туллия, хоть они были лично знакомы, хоть нет.
Чёрт, ну кто меня за язык потянул, сказать, что эти украшения, выброшенные и оставленные мной где-то в лесу, принадлежат мне? Они вообще-то принадлежали Амалии, и раз я не помню, что это такое на самом деле и для чего оно служило, надо было просто сделать вид, что не понимаю, о чём идёт речь. Кстати, а где они сейчас?
— А где… — начала я, оглядываясь вокруг, пока Эмбри стоял около дверного косяка с нечитаемым выражением лица.
— Твои украшения здесь, на столике. — ответил он тоном учителя, у которого нерадивый ученик решил попросить подсказку во время контрольной — Что ты будешь с ними делать?
— А… а что я вообще могу с ними делать? — запуталась я. Никогда раньше не думала, что с такими простыми предметами могут быть такие сложные вопросы! — Не знаю. Выкинуть, надеть, оставить здесь, оставить здесь и сделать вид, что забыла, просто забыть, потом вспомнить и вернуться с полпути? — подсказал Эмбри, будто я была маленькой девочкой, выбирающей, какую игрушку взять с собой на прогулку.
— Я заберу с собой. — ответила я.
Действительно, к чему такие сложности там, где всё и так уже сложно — или где всё просто, только мы этого не видим? А по поводу Эмбри — может, он намекает мне на то, что нечего оставлять у него в доме всякий мусор, только сказать об этом прямо ему было неудобно, или в случае чего он хотел отнести это всё в кузницу и переплавить. А я уже придумала себе целую историю по поводу того, что именно он хотел делать с этой ерундой!
Наверное, сказывалось ещё и отсутствие сна, потому что я не сразу обнаружила этот самый столик, скромно стоявший в «зале», вернее, в углу, предназначенного для этой функции, и выглядевший, как… журнальный столик, вернее, его дальний дедушка. И на столике лежали тонкая, похожая на проволочную, заколка для волос, отдалённо напоминающая раздавленную кулаком бабочку-махаона, и неожиданно маленький, укоризненно лежащий на тёмном неровном дереве, сгоревший и расплющенный амулет, взорвавшийся в ту ночь то попадания в него заклинания молнии одного из некромантов.
И в этом разбитом, как наш пригородные дороги в зимнюю слякоть, куске покорёженного металла, — не пластмассы же, — тоже виделся невысказанный упрёк, словно я каким-то образом не оправдала надежд и предала доверия и этой странной штуки тоже, которая была надета на Амалию ещё при её жизни, а значит, в моё отсутствие.
«А может, хватит уже думать, кто, где, когда и каким был? — неожиданно пришла в голову здравая мысль, от которой посвежело в голове, будто хлопнула дверь, запуская морозный воздух в тепло — Теперь здесь я, и неважно, кто я в большей степени. И плевать, чьи у меня волосы, руки или ноги, если дело моей личности только в этом. Вести себя по-человечески мне вроде бы никто не запрещает, а если бы и запретил, то никто не заставит послушаться. Человечность — она, извините, вроде как вообще безличностная и безымянная, с одним именем и прошлым или с двумя разными. Да и без разницы, что миру, что отдельным… людям, кто именно их спасает.
Собираем вещи — и пойдём. Папаша подскажет хотя бы дорогу. Лишь бы не оказался ещё более сумасшедшим, чем кажется, в самый неподходящий для этого момент. А то я, как показала практика, с ним не справлюсь.
Дожили. Теперь нужно думать о том, кто с кем справится при случае. Оглушить исподтишка, что ли? Ага, если он сам то же самое первым не сделает. Да ему и особо прятаться, скрываться и подкрадываться и не нужно. Бешеная ласка. Затаится, затихарится — а потом возьмёт и нападёт в самый неподходящий момент. А неподходящим может быть вообще тот момент, когда к ней приближаешься.»